И все-таки это был настоящий город, с асфальтированной главной улицей, магазинами, двухэтажной больницей и даже крошечным театром с затейливым орнаментом над главным порталом. В городке размещался отряд. Заставы находились дальше, в горах.
Горы громоздились со всех сторон, переходя в далекие снеговые хребты. Особенно высокой была гора, нависавшая с северо-востока. Она подымалась почти отвесно, блекло-желтая внизу и серовато-голубая вверху, с глубокими трещинами, которые змеились по ней, как морщины. Ни одного деревца или кустика не было видно на ее лобастой вершине. Она словно с презрением отвергала всякую растительность как ненужное украшение. Казалось, даже солнцу трудно было одолеть эту гору, и оно долго карабкалось вверх, чтобы только к полудню высунуться из-за края вершины. Зато, когда внизу, в ущелье, было уже по-вечернему темно, и влажным холодом тянуло от речных камней, вершина горы все еще празднично алела, неся на себе отражение уже невидимого солнца.
А еще была река.
Горная река со странным гортанным названием, которое переводилось на русский как то ли бешеная, то ли злая. В гарнизоне ее окрестили коротко — Ведьмой.
Что ж, она вполне оправдывала это название.
Весной, прорвав ледники, река обрушивалась на город, срывая мосты и выплескивая мутную воду на городские улицы. Но и сейчас, в разгар осени, она не была спокойной.
Еще в тот вечер, когда их привезли в отряд, Коржиков услышал этот не утихающий ровный гул, словно где-то рядом одновременно работало несколько гигантских паяльных ламп. Ночью сквозь сон он долго слышал этот гул, и только утром, выглянув из домика, понял, в чем дело.
Это ревела Ведьма. Она ревела яростно и неутомимо. Каждое утро Коржиков выходил на берег в надежде услышать, что грохот поутих, ослабел. Но вода, стиснутая ущельем, все с той же звериной злобой неслась через каменные навалы. Казалось, у нее хватит силы реветь так еще сто или двести лет.
Старшина Буркатый, который знакомил молодых пограничников с местными достопримечательностями, остановил их для пущего эффекта на висячем мосту и сказал с авторитетной хрипотцой:
— Отсюда, когда один фильм снимали, дублер прыгал, мастер спорта международного класса. Внизу специально канат натягивали и люди дежурили, чтобы его за камни к водопаду не утянуло. На берегу его сразу разотрут и — стакан коньяку. За каждый дубль — сто рублей. Иначе не соглашался. Вода здесь выше девяти градусов не бывает, ледниковая. И течение — будь здоров, быка свалит. Одним словом, Ведьма. Так что купаться — упаси бог.
Рев воды почти заглушал его слова. Мост скрипел и качался, все с уважением смотрели вниз, где белая от пены река вздувала могучие струи, похожие на бицепсы.
Через несколько дней Коржиков убедился, что если старшина и привирал для педагогики, то не слишком.
Река по самой быстрине вместе с ныряющими бревнами несла ишака. Где его угораздило свалиться в воду, было неизвестно. Раза два или три над водой показалась его судорожно вытянутая морда с беззвучно разинутой пастью и исчезла за скалой на пути к водопаду.
— Каюк, — сказал кто-то рядом. И добавил: — Вот стерва бешеная!
И все же Коржиков относился к Ведьме с каким-то опасливым восхищением. Она не была похожа на тихие ленивые реки его стороны. В ней была первобытная ярость животного, не желающего никому подчиняться. С такой неплохо бы поспорить.
По утрам Коржиков спускался по тропинке к грохочущему потоку, где тонкая радужная пелена размолотой воды висела над камнями, и здоровался с рекой.
— Здравствуй, Ведьма, — говорил он.
Река пренебрежительно ревела в ответ. Постояв у воды, Коржиков поднимался обратно с сознанием выполненного долга.
И гора, и река были для него олицетворением той трудной и нужной жизни, которая ему предстоит.
Пока что для Коржикова и его товарищей пребывание на границе ничем героическим не отмечалось. Жили они на территории отряда в благоустроенной казарме (бегать умываться вниз к Ведьме категорически запрещалось); здесь же был расчерченный белой известкой плац, спортплощадка и полоса препятствий — все аккуратное, новенькое, как на макете. Каждый день на матах отрабатывали приемы самбо, до одурения занимались строевой, мотались на тренажерах. Коржикову все давалось легко, но занимался он без особого старания: ждал настоящей пограничной жизни.
Рядом в стандартных двухэтажных домиках жили семьи офицеров, висело на веревках белье; дети кувыркались на солдатских турниках. Женщины с хозяйственными сумками громко обсуждали цены на местном базаре и обменивались новостями. По вечерам на спортплощадке азартно играли в волейбол, и сам командир в синем спортивном костюме и тапочках тоже играл и бранился, если кто-нибудь из партнеров мазал в сетку.