Все это представлялось Коржикову несерьезным и несовместимым с таким суровым понятием, как граница. В комнате боевой славы он подолгу разглядывал старые помутневшие фотографии: бородатые люди в полушубках и валенках возле верблюдов с пулеметными вьюками. Это был первый отряд, охранявший границу; преследуя банды мусульманских террористов, они зимой преодолели знаменитый Черный перевал. Даже сейчас это казалось сказочным…
Но настоящая служба на заставах для Коржикова и его товарищей должна была начаться после принятия присяги — месяца через полтора-два.
Как-то их, правда, повезли на одну из ближних застав, так, в порядке экскурсии. На вышке часовой, такой же, как и Коржиков, невысокий и плотный, только с сильно загоревшим лицом, дал ему бинокль. Чужая земля вдруг придвинулась почти вплотную в голубоватом стекле, рассеченном координатной сеткой: засохшее деревцо в расщелине скалы, несколько глинобитных домиков, медленно ползущая в туче пыли арба, мальчишка-возница с копной черных волос на непокрытой голове. Человек в халате, подпоясанном армейским ремнем, повернулся навстречу, тускло блеснул ножевой штык заброшенной за спину винтовки. Он медленно подошел к остановившейся арбе и вдруг коротко, наотмашь ударил возницу.
Коржиков рывком отнял бинокль, словно увидел что-то недозволенное. Пальцы, сжимавшие насеченную оправу, побледнели от напряжения. Он невольно оглянулся. За козырьком вышки ярко светило солнце, от нагретых камней струилось тонкое марево. Несколько ребят из его команды, сняв фуражки и отпустив пояса, сидели в тени, весело переговариваясь с парнишкой-монтером, который, нацепив «кошки», чинил линию у дороги. Коржиков резко протянул бинокль часовому:
— На, насмотрелся…
Весь день он был хмурым и неразговорчивым. Желание попасть скорей на заставу теперь сидело в нем, как болезнь.
…Они уже приняли присягу и считались «старичками». Иногда их отпускали в увольнение в городок. Коржиков любил эти дни. Он обычно шел вдоль берега Ведьмы и смотрел на горы, неподвижные и в то же время всегда разные. Он хорошо изучил весь путь: от висячего мостика, где кончалась территория отряда, дорога долго шла улицей вдоль берега, пока не упиралась в отвесную скалу, где был пробит туннель для шоссе. Здесь Ведьма сворачивала круто влево и обрывалась вниз водопадом. Далеко внизу она снова входила в ущелье, но это уже была заграница — синели горы, такие же лобастые и крутые, но уже чужие, не наши.
Перед водопадом Ведьма как бы стихала, чтобы набраться голоса. Здесь, у самого сброса, русло суживалось, недалеко от берега был каменный навал — верхушка большого плоского камня чудом торчала из кипящей воды. Этот камень был похож на огромный утюг. За камнем течение убыстрялось, и, ревя, стена шалой воды летела вниз с десятиметровой высоты, разбиваясь в пыль о нижние камни.
Говорили, что здесь будут строить электростанцию. Но пока тут было безлюдно; одинокие овцы щипали траву на пригорке, не решаясь приблизиться к реке.
Коржиков усаживался на камень и молча смотрел на воду и горы. Иногда мысленно беседовал с Ведьмой. Он разговаривал с ней твердо, но спокойно, как разговаривают с издерганным и истеричным человеком. «Вот ты шумишь, людей пугаешь, — говорил он. — Сила есть, ума не надо. Ревешь, как заводная, а толку чуть. Вот дадут тебе работу, и характер станет у тебя полегче. Да, да, ты не спорь, не реви. Не таким, как ты, рога поворачивали. Для твоей же пользы…»
Посидев у водопада, Коржиков неторопливо отправлялся обратно. Он шел, расправив плечи, стараясь шагать четко и независимо. Зеленая фуражка крепко сидела на голове, козырек — как положено — на два пальца от бровей, складки гимнастерки заправлены под ремень назад.
Знакомых в городе у него не было. Поэтому он удивился, когда шедшая навстречу женщина с мальчиком лет шести-семи, поравнявшись с ним, неожиданно поклонилась и сказала:
— Селям алейкум!
Коржиков подумал, что это не ему и даже оглянулся. Но позади никого не было. И он, приложив ладонь к козырьку, ответил единственное, что знал:
— Алейкум селям!
Ему было приятно, что здесь так уважают зеленые фуражки, и немного стыдно, что он не поздоровался первым. Через несколько шагов он обернулся и увидел, что мальчик, которого мать держала за руку, тоже оглянулся. Мальчишка был в тюбетейке и в цветастом халате, аккуратно перевязанном кушачком. Хорошенький такой мальчишка, смуглолицый и смешливый. Узкие черные глазки его сверкали. Тоненьким голоском он выкрикнул:
— Селям алейкум, батыр! — и спрятался за мать.
После он встречал их еще раза два или три. Мальчик улыбался ему, как знакомому, а Коржиков серьезно прикладывал руку к козырьку. «Надо бы купить пацану конфет или еще чего», — думал он. Теперь, идя в увольнение, он покупал в военторговском киоске кулечек конфет «Белочка», но при встрече предложить их мальчишке стеснялся. Склеившиеся от жары, они так и оставались у него в кармане.
Сосед Коржикова по койке, веснушчатый украинец Федько по вечерам рассказывал:
— Наш Толя Коржиков завел себе в городке симпатию. Да еще с хлопчиком, щоб пошвыдче…