Ибо Калитан являлся морской торговой республикой, управляемой советом старейшин. Большой плодородный остров, втрое превосходивший по площади Крит и подобный ему очертаниями, занимал выгодное положение в западной части Калитанского моря – гигантского залива Южно-Кинтанского океана. На бронзовом щите, которым балансировал Йдан, остров был помечен продолговатым темно-зеленым изумрудом. В тысяче километров от него, строго на запад, лежало побережье эдората Ксам; в полутора тысячах к северо-западу – княжество Хаттар, древняя прародина калитанской элиты; расстояние до прочих Стран Перешейка и Кинтана было примерно таким же. Быстроходные суда островитян при попутном ветре покрывали путь к континенту за пять-шесть дней, связывая все державы на западе, севере и востоке надежной сетью транспортных морских линий.
Но Одинцова больше интересовал тот факт, что к югу от Калитана начиналась зона саргассов, непроходимых водорослей, служивших как бы продолжением Великого Болота в океане. Двойным кольцом тысячекилометровой ширины саргассы и бездонные топи охватывали планету по экватору, и между этими барьерами струился Зеленый Поток. Калитанцы, народ мореходов, знали о нем и страшились больше, чем падения в огненную бездну под хвостом Йдана. В отличие от остальных обитателей планеты они на собственном опыте убедились, что саргассы не столь уж непроходимое препятствие – в полосе водорослей существовали разрывы, извилистые, как скандинавские фьорды, в них текли «реки» – то медленные, то быстрые, соединяющие южную часть Калитанского моря с Зеленым Потоком; и эти течения, зарождавшиеся где-то на границе исполинской багрово-зеленой массы саргассов, иногда уносили неосторожных мореходов к экватору.
Вернувшихся не было; никто не умел находить дорогу в лабиринте постоянно меняющихся шхер, среди странной растительности, что вздымалась из глубины океана; ветры, течения и штормы то открывали один проход, то закрывали другой. И никто не мог грести против течения, преодолевая сотни и тысячи километров, или плыть, пользуясь ветром и парусом, в безбрежности саргассова материка. Этот барьер был преодолим только в одну сторону – в сторону вечности, в беспрерывную карусель Великого Потока, протянувшего жадные щупальца сквозь поля водорослей на север и на юг, выхватывающего с этой границы своих владений зазевавшихся мореходов. И корабль Найлы был их последней жертвой.
История, которую она поведала Одинцову на превосходном ксамитском, оказалась весьма тривиальной. «Катрейя» принадлежала ее отцу, киссану Ниласту – сей звучный титул он перевел так: «президент грузопассажирской морской компании». Судя по убранству корабля, фирма была не из мелких, что гарантировало Ниласту почетный пост старейшины. В последние годы, уже вступив в преклонный возраст, он больше увлекался политикой, чем торговлей. Тогда-то по его заказу и построили «Катрейю» – превосходный корабль из драгоценного дерева тум, исключительно твердого, способного противостоять солнцу, ветрам и волнам.
«Катрейя» напоминала Одинцову португальскую или испанскую каравеллу со старинных гравюр, хотя, несомненно, отличалась от этих земных судов многими деталями, незаметными его неопытному взгляду. Он смутно припоминал, что каравеллы как будто бы несли три мачты, тогда как у «Катрейи» их было только две. Специалист скорее назвал бы ее примитивным бригом, но Одинцов в данном случае подчинился эмоциональному впечатлению: ему судно Найлы казалось похожим на каравеллу, и точка.
Несмотря на свои небольшие размеры, «Катрейя» была настоящим океанским кораблем, предназначенным для плавания в южных водах, ибо дерево тум обладало еще одним замечательным свойством – сохранять прохладу во внутренних помещениях судна. Ниласт, однако, не собирался пускаться на старости лет в рискованные экспедиции; его драгоценная каравелла являлась «престижным имуществом», столь же громогласно подтверждая богатство своего хозяина и щекоча его гордость, как роскошная яхта какого-нибудь арабского нефтяного шейха. Он часто устраивал приемы для избранных на борту корабля, а поскольку в совете старейшин он ведал иностранными делами, гости были из посланников – ксамитских, рукбатских и сайлорских. И все они, рано или поздно, оказывались у ног прелестной Найлы, ат-киссаны Ниласт.
Отец не торопил ее с выбором, но нравы среди калитанцев, людей южных и с горячей кровью, царили довольно свободные, и никто – ни сам старый Ниласт, ни будущий супруг ат-киссаны – не счел бы себя оскорбленным, если бы она порезвилась до замужества. Однако Найла, имевшая образ мыслей возвышенный и романтический, резвиться не желала, а искала принца.
