В первое их утро они выяснили отношения без проволочек. Все преимущества были на стороне Одинцова, но, движимый благородством, он отказался использовать их сразу и до конца. Он только выслушал историю Найлы и еще раз осмотрел корабль вместе с ней. Розовая нагая фигурка на носу оказалась богиней-хранительницей каравеллы: катрейя, прекрасная калитанская наяда, дала свое имя судну. На дне решетчатого ящика, торчавшего на палубе, блестели несколько рыбешек; оказывается, в ту ночь Найла занималась промыслом. Парус на фок-мачте и встречный ветер слегка замедляли ход судна; впереди него, на двух шестах, спущенных с борта, вздувался небольшой невод, в котором оставалось все, что тащило течение: рыба, водоросли и забавные небольшие существа, похожие на кальмаров.
Увлеченная своим делом, Найла не замечала преследования, пока в корму не стукнул арбалетный болт. Она метнулась к палубной надстройке и увидела вооруженного до зубов гиганта, который лез на «Катрейю». Все, о чем она могла думать в тот миг, – спрятаться! Спрятаться подальше и понадежнее! Но, посидев в кладовке, девушка сообразила, что деваться некуда, помолилась Йдану и уже готова была вылезти, чтобы начать переговоры, когда Одинцов вышиб дверь.
Через полчаса Найла уже робко пыталась угостить его жареной рыбой и, когда он с отвращением скривился, в растерянности опустила руки. Он объяснил причину такого отвращения к морским дарам – правда, без пикантных подробностей насчет айритского котла и того, что в нем варили.
Всплеснув руками, девушка вывалила на стол все, что хранилось в шкафах и ларях камбуза. Одинцов набросился на копченое мясо, сухари и сушеные фрукты, запивая трапезу вином; Найла глядела на него уже не со страхом, а с жалостью. Внезапно глаза их встретились, они улыбнулись друг другу, потом – расхохотались. И с этой минуты между двумя путниками, затерявшимися в безбрежном Зеленом Потоке, больше не существовало недомолвок. Возможно, каждый из них еще собирался рассказать другому кое-что о себе – если не всю правду, так часть ее; но Одинцов знал, что может уснуть, не думая о кинжальчике на поясе Найлы, а Найлу больше не тревожила перспектива проснуться, извиваясь под тяжестью тела этого великана.
Солнце уже встало, и появление на палубе могло грозить неприятностями. Правда, в открытом океане не было такой удушающей жары, как в Потоке, зажатом между двумя огромными полосами болот; свежий ветер умерял зной и развеивал влажные испарения. От солнца, однако, мог защитить лишь корпус корабля, и маленький экипаж «Катрейи» просидел весь день в кормовой каюте. Одинцов отъедался и слушал рассказы и песни Найлы.
Девушка превосходно играла на маленькой лютне с восемью струнами. Когда он поведал ей несколько отредактированную историю своих злоключений, Найла задумалась на миг, потом запела звонким приятным голоском. Это было нечто вроде баллады о страннике – как она потом сказала, одна из любимых песен калитанских мореходов:
Однако вопреки песне сама она явно предпочитала больше говорить, чем спрашивать, что вполне устраивало Одинцова, который представился при первом знакомстве с лапидарной краткостью: Эльс, хайрит. Но вечером, когда он разгрузил свой флаер и поднял его на палубу «Катрейи» с помощью блоков и канатов, глаза Найлы изумленно расширились.
– Твоя лодка такая странная, – задумчиво произнесла она. – Ни мачты, ни руля… Можно взглянуть? – Девушка показала в сторону кабины.
