– Скажи им, – заревел он на ксамитском, потрясая челем, – скажи этим крысам, что я, Эльс Перерубивший Рукоять, их новый вождь! Есть те, кто в этом сомневается? Те, что не трясутся за свою печень, сердце и мозги? Пусть подходят – вышибу все разом!
Найла, глотая слезы и всхлипывая после каждого слова, принялась переводить.
Одинцов стоял на высокой корме «Катрейи», любуясь закатом. Солнце неторопливо опускалось за мыс на противоположной стороне бухты, бросая последние оранжевые лучи на Ристу, крупнейший поселок гартов на западном побережье, мирно дремавший под теплыми небесами. Бревенчатые хижины, большие и малые, рассыпались по склонам прибрежных холмов; тут и там деревья кайдур, огромные, дарящие прохладу в самый яростный зной, вздымали вверх свои раскидистые ветви. На одной из этих зеленых вершин высились стены дворца Одинцова, довольно обширного строения с верандами, которое уже начали подводить под крышу. Умелые рабы с севера строили быстро.
Он отказался занять усадьбу Канто, переполненную женщинами и детьми, поселившись пока на «Катрейе». У прежнего ристинского вождя было пять законных жен и чертова дюжина наложниц из рабынь; ребятишек же хватило бы на три футбольные команды. Казалось, никто из них не испытывает особого горя по поводу гибели супруга, отца и повелителя – Одинцов, во всяком случае, этого не заметил, когда дым погребального костра унес в небо души Канто и других воинов, павших от его руки. Все они были бойцами, и все умерли достойно, в схватке с великим героем, явившимся из океанских вод. Этот герой убил шесть десятков мужчин, включая Ригонду, сайята с западного берега, выдержал несколько часов в Доме Пыток, а потом сумел прирезать Канто, как цыпленка карешина. Достойный вождь – Эльс Перерубивший Рукоять!
Одинцов задумчиво прикоснулся к своему головному убору – не тому пыльному и окровавленному, который был содран с головы Канто, а к парадной короне из перьев, которую он носил уже целых шестнадцать дней. Кроме нее, он взял только длинный кинжал побежденного вождя, который сейчас болтался у него на бедре, свешиваясь с перевязи. Перья, эта перевязь да замшевый килт, украшенный перламутром – вот и все, что было на нем сейчас. Царский наряд – по местным понятиям, конечно.
Точнее, княжеский – ибо, захватив власть над Ристой и всем северо-западным берегом острова, Одинцов приобрел титул сайята, предводителя тысячи воинов. Назавтра ему предстояло встретиться со своим сюзереном, лайотом Порансо, повелителем всего воинственного, обширного и грозного Гартора, а также соседнего островка Гиртам.
Лайот собирался явиться собственной персоной с далеких центральных равнин (до них было километров пятьдесят, не меньше!), чтобы принять от нового вассала знаки покорности и верности, а заодно ознакомиться с чудесной лодкой, на которой тот приплыл из Стран Заката.
По такому случаю «Катрейя» была выскоблена от клотика до киля. Невольники мыли палубу и протирали воском драгоценную резьбу; Найла, с полудюжиной молодых служанок, трудилась в каютах. Одинцов, как полагается мужчине и вождю, командовал. По правде говоря, он следил только за тем, чтобы кто-нибудь в порыве усердия не влез в кабину флаера и не стал поливать водой пульт.
К его великому удивлению, после схватки в проливе каравеллу отбуксировали в просторную гавань Ристы в целости и сохранности. Единственным убытком являлся незабвенный диван, пробитый стрелами и изрубленный медными топорами, однако ложе в каютке Найлы оказалось не менее удобным, так что Одинцов не сожалел о потере. Больше победители не тронули ничего. Видимо, грабеж – если таковой вообще намечался – должен был вестись под строгим присмотром Канто, обязанного выделить долю лайоту и своей дружине. Одинцов уже убедился, что гарты были дисциплинированным народом, особенно когда дело касалось войны, набегов и дележа добычи. Тут все проступки карались только одним – смертью.
Он уже неплохо говорил на языке островитян; то, что еще недавно казалось ему мешаниной рева, свиста, завываний и придушенного хрипа, стало распадаться на слова, которые выстраивались во фразы и в целые речи, иногда весьма глубокомысленные. Первое, что он осознал – с помощью Найлы, разумеется, – что на Гарторе справедлива поговорка американского Дикого Запада: индеец в своем вигваме и индеец на тропе войны – два разных индейца. Похоже, воины тут умели обуздывать свою природную свирепость, и ссор между дружинниками не бывало. Но междуусобицы случались, и не раз. После смерти правителя очередной царек иногда всходил на трон по колено в крови менее удачливых родичей.
Как там говорила Найла? Огненные горы, великаны-людоеды, колдуны и чудища? Такое часто рассказывают о дальних странах, но доберешься туда и видишь, что там живут обычные люди, и занимаются они обычными делами: строят и разрушают, любят и ненавидят, воюют, грабят и жгут…
