Титул сайята, которого удостоился Одинцов, не был на Гарторе наследственным. Лайот присваивал его самому умелому и самому свирепому из воинов, но другой, еще более умелый и свирепый, мог заработать убор из перьев, перерезав глотку его обладателя. Так что сейчас закон был на стороне Одинцова; он получил Ристу по праву сильного.
Владение нового сайята лежало на берегу обширной бухты, ограниченной со стороны пролива скалистым мысом; образовавшая его невысокая базальтовая гряда, которую туземцы называли Черной Стеной, тянулась в глубь суши, прикрывая холмистую равнину за поселком от бесчинства бурь и ветров. За узким проливом, в котором пироги Канто поймали «Катрейю», находился Гиртам – отколовшийся от гарторского островного щита кусок суши километров тридцать длиной. Сам Гартор был гораздо обширней – почти сто шестьдесят километров с запада на восток и немногим меньше с севера на юг в самой широкой части.
Впрочем, здесь не имелось привычных названий стран света.
Запад Понитека, длинной меридиональной цепи островов, именовался Наш Край, восточная часть – Та Сторона; север, куда стремил свои воды Зеленый Поток, был Низом, юг – Верхом. Многие острова, и большие, и малые, лежали полностью в Нашем Краю; другие – на Той Стороне, двумя сотнями километров ближе к восходу, в зоне медленного северного течения. Гартор же был весьма велик и вытянут поперек архипелага, так что от его восточных берегов до Той Стороны оставалось всего километров сорок-пятьдесят.
Одинцов еще не совсем улавливал смысл этих обозначений и названий, за которыми, видимо, крылись какие-то особые связи островитян с соседями и с Зеленым Потоком. Однако он уже знал, что в лабиринте проливов и рукавов имеется сложная система течений, определявшая иерархию в этой части мира. Ему приходилось слышать, как ристинцы с неприязнью, даже со злобой, отзываются о Броге, южном острове, который приветствовал «Катрейю» столбами дыма. Брог был гораздо меньше Гартора и полностью лежал в Нашем Краю; от северного соседа его отделяла широкая протока с мощным течением, направленным к северу. По словам жителей Ристы, броги являлись прирожденными разбойниками, грабителями и лодырями, неспособными вскопать участок земли или забросить невод в морские воды.
Впрочем, и сами гарты трудиться не любили; этот воинственный народ действительно был похож на викингов. Они ходили в набеги на север и брали там рабов; они грабили, разоряли и жгли так же умело и успешно, как и презренные броги; они насиловали, пытали и убивали – и Одинцов пока не мог понять, почему северяне не отвечают тем же. Но главное, гарты обожествляли воинскую доблесть, и всякий искусный боец имел шанс сделаться не только сайятом, но и великим героем. Сам Одинцов, похоже, уже им стал – по острову гуляли легенды о преследовании «Катрейи» и последней битве на ее палубе.
Он стащил свой головной убор и задумчиво погладил белое перо, торчавшее среди алых и синих подобно султану на рыцарском шлеме. То был знак его титула – перо из хвоста редчайшего белого карешина, огромной нелетающей птицы, похожей на страуса или индейку-переростка. Найла говорила, что как раз на таких чудовищ охотился ее отец Ниласт вместе с рукбатским послом на Хотрале. Здесь, на Гарторе, их разводили ради мяса и великолепных перьев. Единственная на острове стая белых карешинов содержалась при дворе лайота, который раздавал перья гарторской аристократии: по одному – сайятам, по два – туйсам, принцам его дома. Три пера носил сам Порансо. Как говорил Одинцову Магиди, местный жрец и навигатор Потока, лайот был стар, и три его возможных наследника не ладили между собой. Сейчас Одинцов решал проблему: стоит ли ему бороться за три белых пера или нет?
Посмотрим, подумал он. Посмотрим завтра на этого туземного царька и примем решение. Он не собирался задерживаться на Гарторе дольше, чем будет необходимо для отдыха и разведки путей на юг. Если Порансо не станет ему мешать, то сохранит в целости свои перышки. Иначе…
Внизу хлопнула дверь, и на палубе появилась Найла. Сегодня она опять была в новом наряде; их запас в сундуках «Катрейи» воистину был неистощим! Но Одинцов ничего не имел против; ведь рано или поздно наряд оказывался там, где положено, на полу. А Найла, нагая, – в его объятиях.
Смысл этой демонстрации мод был ему совершенно ясен – Найла благодарила своего героя, своего возлюбленного принца, завоевавшего для нее если не царскую корону, то, по крайней мере, княжеский венец. И каждый вечер она хотела предстать перед ним в новом обличье, с иной прической и иными ароматами, и даже с какой-то другой походкой, отличной от вчерашней. Ее разнообразные наряды имели, впрочем, нечто общее – все они были весьма соблазнительными. Иногда Одинцов принимался гадать, что она еще придумает, когда опустеют сундуки в ее каюте. Начнет по новой? Или выпишет платья с Калитана, послав заказ авиапочтой?
