Порансо вопросительно приподнял бровь, и Одинцов начал декламировать заранее подготовленную речь, сопровождая ее плавными ритмичными жестами, что говорило о его глубоком почтении к владыке Гартора.
– У каждого мужчины свои дороги в этом мире, мой господин. Ты правишь обширной страной, храбрым народом, и в том состоит твое предназначение. Твои сыновья водят в походы бойцов, учатся сражаться и побеждать. Магиди – о, достойный Магиди молится богам, испрашивая у них милости для всех нас! – Одинцов закатил глаза, поднял к небесам чашу с вином, отхлебнул глоток и продолжил: – Да, у каждого свои дороги, и у меня тоже, великий лайот. Я скиталец, чей путь не завершен, цель не достигнута, искомое не найдено. Я проживу в своем новом доме еще целую луну, может быть, две или три, но рано или поздно снова отправлюсь в плавание. Легко ли будет моим безутешным женам? – Он повернулся и накрыл рукой ладошку Найлы. – Нет, уж лучше я оставлю себе эту маленькую женщину, которая так любит давать непрошеные советы.
Ораторское искусство весьма ценилось на Гарторе, и он постарался не ударить в грязь лицом. Лайот в восторге хлопнул себя по коленям и обвел взглядом сыновей.
– Какая речь! Искренняя и мудрая! Хотел бы я, чтобы мои дети умели так говорить! – Он сложил руки лодочкой перед грудью, словно боялся выронить услышанные слова, затем кивнул принцам: – Ну, мои молодые туйсы, что же мы ответим Эльсу-хайриту?
– Не отпускать! – буркнул угрюмый Катра, детина лет под тридцать с багровым шрамом на левой щеке.
– Отпустить! – заявил Борти, мускулистый веселый парень, выглядевший слегка придурковатым; он с восхищением смотрел на Одинцова.
– Отпустить, но с условием, – дополнил Сетрага, третий и самый младший из братьев; на его подвижном живом лице играла неопределенная улыбка.
Тут Одинцов сообразил, что Порансо не так прост, как ему казалось.
Взгляд лайота остановился на жреце.
– Наверное, – произнес Магиди, одной рукой поглаживая бритый череп, а другой перебирая звенья висевшего на груди ожерелья, – стоило бы узнать, куда держит путь благородный сайят. Вдруг его цель лежит на расстоянии протянутой руки? – Он покосился на Одинцова, чья ладонь все еще сжимала пальцы Найлы. Жрец благоволил новому сайяту; после трех-четырех вечеров, проведенных за чашей вина из неистощимых запасов «Катрейи», между ними установились самые добрые отношения.
– Я хочу перебраться через Поток, туда… – Взгляд Одинцова устремился к южному горизонту, столь недосягаемому и манящему. – Хочу увидеть новые земли, неведомые моря и звезды, что восходят по ночам над ними… хочу побывать там, где не был еще никто! – Он сжал кулак. – Клянусь Семью Священными Ветрами Хайры, я сделаю это!
– Достойное желание, – кивнул Порансо, – очень достойное! И ему нельзя препятствовать. – Лайот посмотрел на мрачного Катру, неодобрительно покачивая головой. – С другой стороны, – продолжал он, – ничто в нашей жизни не дается даром, и за исполнение мечты – тем более такой великой! – надо платить. – Теперь его укоризненный взгляд был обращен к Борти. – Я думаю, совет моего сына Сетраги был самым мудрым. – Он милостиво кивнул младшему из принцев.
– Какое же условие ты поставишь? – спросил Одинцов. Наконец-то он сообразил, что имеет дело с прожженным старым хитрецом и делягой.
Порансо поднял глаза к небу и произнес:
– Не хочешь ли сперва выслушать одну историю, сайят? Она очень древняя и похожа на сказку, но это не сказка. В ней говорится о вещах, которые существуют и по сей день, хотя случились в те давние годы, когда великий Уйд создавал мир.
Одинцов кивнул. Уйд являлся солнечным божеством, местным вариантом Айдена и калитанского Йдана. Обитал он, естественно, на юге, так что легенда могла оказаться небесполезной.
Порансо повел рукой в сторону жреца, и тот, смочив горло добрым глотком, начал:
– Уйд сотворил мир огромным и круглым, как сладкий плод, из которого готовят вино. Снаружи мир был твердым, и на поверхности этой тверди вздымались горы, текли реки и плескались моря; внутри же бог наполнил его пламенем, извергнув его из собственных жил. Но огонь вышел из повиновения и стал рваться наружу, грозя уничтожить творение Уйда. Мир мог лопнуть, словно перезревший плод…
Итак, здесь тоже знали о шарообразности планеты! Затаив дыхание, Одинцов слушал жреца, в неясных местах обращаясь к помощи Найлы.
– И тогда бог призвал огромного двуглавого змея Сатраку, верного слугу и помощника, повелев ему обвиться кольцом вокруг мира и укрепить своим телом то, что было готово разлететься на части. Сатрака был так велик и могуч, что мир содрогнулся, когда змей опустил свой хвост в море. Это случилось там.
Магиди вытянул руку, и Одинцов понял, что хвост змея купается в Западном океане.
