- Юлька... - произнес он, - ты, наверное, думаешь, что я подлец, коль так легко говорю о жертвах... Сам в благополучии, в славе, в почете. Да, в славе, да, в почете! А все равно - жду, жду... огня под собой. Знаю: придет и мой черед. Даже чувствую - он близок.
- Я б хотел, Саша, чтоб с тобой такого не случилось, - сказал Юлий Маркович.
И снова Фадеев промолчал, сжимал в карманах кулаки и глядел вдаль через узкую площадь в смутные кущи Гоголевского бульвара - сведенные челюсти, натянутая кепчонка.
- Юлька... тебе, может, деньги понадобятся... Юлька, помни, я по-прежнему твой, несмотря ни на что.
- Спасибо, - обронил Юлий Маркович.
У Фадеева был неуверенный голос, и Юлий Маркович понял, что с этого вечера он свой Саше Фадееву только в темноте, только по ночам, при свете дня - они чужие. Понимал это и все-таки был благодарен за сочувствие.
Мы собирались спать. На этот раз спор на сон грядущий что-то не разгорелся в нашем подвале. Затронули Редьярда Киплинга:
Пыль! Пыль! Пыль от шагающих сапог!
И отдыха нет на войне сол-да-ту!
Но большинство знало Киплинга только по детским изданиям "Маугли". Не хватало дров для большого огня.
Посапывал в своем углу Тихий Гришка, горел свет под потолком. Кто-то должен встать, пробежать босиком по цементному полу до двери и щелкнуть выключателем. Кто-то... Каждый из нас подвижнически выжидал, что это сделает его сосед.
Неожиданно раздался громкий, требовательный стук в дверь. Никто не успел подать голоса, дверь резко распахнулась, показалась дремучая борода нашего дворника. Дворник посторонился, и один за другим с бодрой, даже несколько заносчивой решительностью вошли незнакомые люди - трое похожих друг на друга, как братья, в синих плащах и новеньких серых фуражках, четвертый военный с погонами майора.
- Ваши документы! - чеканный голос над моей головой.
Под серой плотно надетой фуражкой настороженные глаза, лицо молодое и по-деревенски обычное, с крутыми салазками, с твердыми обветренными скулами.
- Ваши документы! - столь же чеканно, но уже не мне, а моему соседу.
Испытывая острую беспомощную неловкость - неодетый перед одетым! - я с покорной поспешностью лезу из-под одеяла, тянусь к висящей на стуле одежде, суетливо в ней роюсь - нужен, наверное, паспорт, куда же я его сунул?
- Ваши документы!.. Ваши!.. - Возле других коек.
Мой скуластенький терпеливо ждет. Но столько, оказывается, карманов в моей одежке! Путаюсь, попадаю трижды в один и тот же карман, не могу разыскать паспорта.
Неожиданно настороженность под козырьком серой фуражки погасла, скуластый заинтересованно повернулся в сторону.
Возле койки Эмки Манделя двое - штатский и военный. Мелькает в воздухе белый лист бумаги:
- Вы арестованы!
Эмка без очков, подслеповато щурясь и лбом, и щеками, тычется мягким носом в подсунутую к его лицу бумагу.
- Оружие есть?
Эмка бормочет каким-то булькающим голосом:
- Что же это?.. За что?.. Товарищи...
- Оружие есть?
- За что?.. Что же это?.. То-ва-рищи!..
- Одевайтесь. Собирайте свои вещи!
Эмка покорно выползает наружу, путается в брюках, еще не успев их как следует надеть, начинает выгребать из-под койки грязное белье, неумело его сворачивает. То самое белье, которое он раз в году возил стирать в Киев к своей маме.
- Да что же это?.. Я, кажется, ничего...
На лицах гостей служебное бесстрастное терпение - учтите, мы ждем.
Эмка натягивает свою знаменитую шинель-пелеринку, нахлобучивает на голову буденовку. С потным, сведенным в подслеповатом сощуре лицом, всклокоченный, он застывает на секунду, озирается и вдруг убито объявляет:
- А я только теперь марксизм по-настоящему понимать начал...
Он действительно вот уже целый месяц таскал всюду "Капитал" вместе с томиком стихов Блока, кричал, что глава о стоимости написана гениальным поэтом.
От неуместного признания лица гостей чуточку твердеют, что должно означать: пора! Один из штатских вежливо трогает Эмку за суконное плечо:
- Идемте.
- Можно я прощусь?
- Пожалуйста.
Эмка начинает обнимать тех, кто лежит ближе к дверям:
- Владик, до свидания. Сашуня... Володя...
Обнял крепко меня, потно, влажно поцеловал в щеку.
Фонарь с улицы светил в окно, освещал корешки книг на полке и большой медный барометр. Потайной шелестящий шепот в темноте:
- Дина, в случае чего ты не береги книги, ты продавай их. На книги можно прожить, Дина. Ты слышишь меня?
- Слышу, Юлик.
- Дина, ты что?.. Ты плачешь, Дина... Не надо. Ведь ничего еще не случилось, может, ничего и не случится. Я просто на всякий случай. Дина, ты слышишь меня?
- Слышу, Юлик.
Свет фонаря падал с улицы, на стене поблескивал большой медный барометр, упрямо показывающий "ясно".
Звонкая пустота заполнила наш подвал, набитый койками. Лампочка под потолком, казалось, стала светить яростнее.
