— Кстати, — на голубом глазу продолжил Антоний, — вам бы тоже не мешало о себе подумать. Не знаю, говорил — нет. У меня дядя в министерстве просвещения. Высокий пост занимает. Вы же не собираетесь до конца жизни в школе за еду батрачить? Вам, батенька, в науку надо. Если не возражаете, я поговорю с дядей насчёт вашей кандидатуры на место заведующего отделом экспериментальной биотехнологии? Там позарез нужен такой самоотверженный для науки человек, как вы.
— Но… вы же меня совсем не знаете, — залился краской молодой учитель биологии.
— Мне достаточно рекомендации вашего любимого ученика, — отрезал Антоний, похлопав по спине рядом стоящего Бусина, слегка оторопевшего от услышанного. — Кстати, Александр Сергеевич, можете тоже посодействовать, внести свой посильный вклад в становлении юного таланта. Мы с Алексеем решили, что он некоторое время пока у меня побудет. Надо только комнату освободить. Ну и, само собой, кроватку подкупить… То да сё… Быт обустроить. Думаю, за денёк-другой управимся. Ну, а до завтра… Вы говорили, у вас мама в Москве скучает. Может, Лёша одну ночку…
— Конечно-конечно, — мелко засуетился Спичкин, разгорячённый сверкающей перспективой нобелевского лауреата. — Мама будет очень рада. Её частенько бывшие ученики навещают. Бывает, и на ночь остаются.
— Вы бы черканули записочку маменьке, — подсказал Антоний. — Так, мол, и так.
— Да вы заходите! — пригласил Спичкин и юркнул куда-то в глубину дома.
— Спасибо, — Антоний перешагнул порог и, чуть задержавшись, строго обратился к Бусину: — А ты останься. Лошадёнку посторожи, а то у вас тут неспокойно. Бандитские разборки всякие.
Подойдя к столу, за которым уже сидел Спичкин, подыскивающий подходящий лист бумаги, Антоний достал наручные часики с хитрой начинкой, повернул регулятор и начал диктовать письмо сына к матери.
Вскоре письмо Спичкина с адресом мамы и настоятельной просьбой приютить на ночку-другую семью погорельцев, лежало в кармане Антония.
А ещё через пару часов Антоний, Бусин, Прохор, Никодим и Калина, объезжая бесконечные автомобильные пробки и вконец добивая дряхлый изболевшийся организм старенького «Жигулёнка», неумело крутились в тесных проулках одного из старых районов Москвы недалеко от Чистых прудов. Узкие проходы между громоздкими сталинскими домами и дизайнерскими трупиками мёртворождённых новостроек были плотно заставлены иномарками: Бусину приходилось выделывать немыслимые пируэты, торя путь к пенатам Спичкина.
— Кстати, Алексей, — ненавязчиво пестовал Антоний, — эта весёлая московская традиция — строить вкривь и вкось тоже мрачное наследие одного стародавнего пожара, после которого улицы, во избежание быстрого распространения огня, высочайшем повеленьем было запрещено прокладывать по прямой…
— Антон, — не уставал дивиться Никодим, — откуда у тебя в башке всё это берётся?
— У меня в детстве сиделка была начитанная. Арина Родионовна, — Антоний снова свалил все издержки воспитания на мифическую гувернантку. — Сама из деревни. Четыре класса образования, а читать любила, за уши не оттянешь. Всё подряд и без всякого понимания. По уму, ну хоть с какого бока подойди — дура дурой. А память! Феноменальная. Все прочитанные книжки наизусть помнила, и на ночь мне их пересказывала. Вместо сказок…
— Мели, мели, Емеля, твоя неделя, — ревниво пробурчал Прохор, задетый излишним вниманием брата к неистощимой эрудиции Антония в вещах, в целом, мелких и незначительных: так, верно, куча разноцветных бусинок, предложенная коварным негоциантом, влекла и манила наивных папуасов, завораживая их неискушённые души дешёвым блеском пустых безделушек. — Язык — он без костей…
Постепенно, за время поездки и непринуждённых разговоров Антоний, конечно же, не без помощи психотронного генератора, понемногу сдружился с, как оказалось, донельзя прямодушными Сурогиными и окончательно проникся их доверием.
Машину слегка тряхнуло: за окном заверещала сигнализация белого седана, который Бусин легонько задел при очередном манёвре.
— Совсем охамели, москали зажравшиеся! — с провинциальной откровенностью костерил местных жителей Бусин, безжалостно униженный и растоптанный московским изобилием. — Машин уже больше, чем людей…
Никодим высунулся из окна и нарочито залихватски гикнул:
— Дави их, Бусыга!
— Ты чего, пьяный? — сердито одёрнул Прохор, немало дивясь выкрутасам брата.
— Это у них от городского воздуха, — ответил за Никодима Антоний, сообразив, что тайные часики пора уже отключать. — Обвыкнут. Москвичи этими продуктами сгорания с младенчества дышат и ничего. С утра до вечера носятся в этом смоге, как угорелые.
— Вот это точно, — согласился наблюдательный Прохор. — Все они здесь, как дурные. Уже себя не чуют. Одна толкотня, аж в глазах рябит.
Так слово за слово, стукаясь то задним, то передним бампером «Жигулей», то об одну, то о другую иномарку, вся компания Антония добралась до нужного дома.
