Спустя пару минут Подгорский, не переставая жестикулировать и громко разговаривать, покинул парадный выход в сопровождении усатого англичанина с саквояжем, надевавшего на ходу клетчатое пальто. Оба быстро проследовали в посольский экипаж, и тот резво рванул с места в сторону Чешам Плэйс.
Кэб преследователей тронулся с места не сразу, позволив посольской карете оторваться.
«Доктор Фрейзер. Медицинская практика и общая хирургия» – гласила латунная вывеска справа от входа. Разглядев из кэба мелкий текст на табличке, шпики и вовсе успокоились, они уразумели причину столь экспрессивного поведения русского дипломата. Слежка, однако, была продолжена в соответствии с инструкцией, маршрут следования заносился в отчетный журнал с помощью химического карандаша.
– Так резко началось, доктор, так резко! Я же говорил своей милейшей Анне Евгеньевне, чтобы не поднимала тяжестей, а она возьми, да и ослушайся! – возмущенным тоном чиновник жаловался в карете доктору на свою супругу, страдавшую почечными коликами уже почти сутки.
– Господин Подгорский, ну как же так… Я предупреждал. Никакой нагрузки на область поясницы. Это, скорее всего, она сорвала с места камень. Дай Бог, чтобы он оказался небольшого размера. Если почка откажет, я даже не знаю, чем смогу помочь, – беспристрастный тон английского врача, наблюдавшего у Анны Евгеньевны Подгорской течение почечной болезни последние семь месяцев, не сулил её супругу ничего хорошего.
– О, Боже мой! Я себе этого не прощу… – Подгорский нервно сжимал кисти рук до белизны в костяшках.
– Господин Подгорский. Вы в прошлый раз вели себя уверенней. Я тогда еще удивился вашему хладнокровию и запомнил вашу фразу: «Слезами горю не поможешь». Теперь я эту мысль использую при всяком подходящем случае, – доктор Фрейзер крайне не любил излишних эмоций, особенно, когда они мешают ему размышлять над предстоящим планом действий.
Больную англичанин лицезрел уже через четверть часа, лежащей в своей кровати, с бледным, как ему показалось, лицом и руками, сложенными вместе поверх пухового одеяла.
– Милый мой Илья Михайлович, – сухие губы Анны Евгеньевны повиновались с трудом, – стоило ли, вот так, неожиданно срываться за доктором, везти его сюда…
– Миссис Подгорская, я прошу вас не напрягаться излишне, а уделить внимание мне. Ваш муж поступил правильно. Почечные колики опасны своими осложнениями и мне важно убедиться, что эта участь нас минует. Если я помню, в прошлый раз колики были справа?
Подгорский осуждающе взглянул на супругу, подошел к столу и взял в руки кувшин с теплой водой, чтобы помочь доктору, уже закатывающему рукава, помыть руки.
– Вы правы, доктор. Справа. А сейчас вот, с другой стороны. И симптомы те же самые, доктор! Вот сейчас, правда, отпустило, я прямо с таким облегчением дышу…
– Мистер Подгорский, я попрошу вас… – поверх пенсне взгляд врача оказался убедительным без лишних слов.
– Да, да. Конечно. Я за дверью. Доложу послу, что успели вовремя и я здесь, за дверью… – пожилой чиновник, сокрушительно кивая головой, удалился из спальни. Фрейзер всегда настоятельно требовал уединения с пациентом: все эти лишние эмоции родственников делали его умственный труд невероятно сложным. Медицина – дело совершенно не терпящее шума и лишних эмоций, требующее предельной сосредоточенности и самоотдачи. Так Фрейзер учил своих студентов, и сам он неукоснительно соблюдал этот постулат.
Илья Михайлович некоторое время еще стоял у двери спальни, прислушиваясь к звукам внутри, но после того, как отчетливо расслышал стоны страдающей от боли жены, предпочел ретироваться, спустившись на первый этаж.
– Он там уже девятнадцать минут, – посол, ожидавший внизу лестницы, с нетерпением посматривал на хронометр. – Сколько у нас еще времени?
– Пятнадцать минут. Раньше она его не отпустит, Ваше высокопревосходительство, – чётко ответил Подгорский. От былого расстройства чувств Ильи Михайловича не осталось и следа – он всем своим видом демонстрировал предельную собранность.
– Отлично. Илья Михайлович, не будем медлить. Вам еще свою роль нужно сыграть, а это – не менее двух минут, – посол отдал приказание и широким шагом отправился в приемную, где его ожидал Лузгин.
Капитан прохаживался вдоль стены, подальше от плотно зашторенных окон, погрузившись в свои мысли, а они были невеселыми. Перстень, крепко сжатый в руке, адъютант рассмотрел детально, пока пребывал в одиночестве. Хорошая работа, золото идеально отшлифовано, на лицевой поверхности до мельчайших деталей ювелиром отработаны все мудреные завиточки большой буквы ε, лозой овивающие вписанную римскую цифру III.
Как ювелирное украшение, однако, перстень особой ценности не имел. Ни единого камня, ни жемчужины, великой или малой, ничего. Центром композиции была монограмма.
Адъютант расстегнул верхнюю пуговицу, достал из-под галстука нитку, на которой висел нательный крестик и после недолгих манипуляций перстень надежно скрылся под рубашкой.
