– Да никакой, песня такая была, – отмахнулся сенсей. – Что делать будем? Здесь сидеть, второго пришествия ждать? Или в контратаку перейдем, раз у нас тоже ствол имеется?
– Во второе пришествие, Ганин, ты знаешь, я как-то не очень верю. Я же синтоист, а наши боги от нас никуда не уходили в отличие от вашего, так что у нас как первое пришествие состоялось, так на этом все и закончилось. Поэтому пойду я по ночной «Анне Ахматовой» прогуляюсь.
– Я с тобой!
– Уверен?
– Первый раз, что ли?
– Опять ты, Ганин, свое «на первый-второй рассчитайсь!»…
– Это вы, японцы, только до одного считать умеете, а у нас, у русских, двоичная система как минимум. Мы сотканы из непримиримых противоречий, плюсов и минусов, и прочей амбивалентности. Двойственность нам свойственна!
– Ну да, философ хренов, водки напьетесь – вот у вас в глазах все и двоится.
– Ага, а там, в столовке, кто на скатерти бухой спит? Можно подумать, что не японцы.
– Да они ж старенькие, Ганин! И потом, не факт, что у них в глазах двоилось перед сном. Просто в сон потянуло дедушек. Утомились песни иностранные горланить.
– Зато нам с тобой, Такуя, молодым и энергичным, не спится в ночь глухую.
Мы вышли на палубу и направились к трапу. На тускло освещенной площадке Ганин вопросительно взглянул на меня и потыкал указательным пальцем правой руки сначала вниз, а затем вверх. Я помедитировал несколько секунд и в конце концов показал ему наверх.
Едва мы поднялись на верхнюю палубу, как тут же уткнулись в две мрачные глыбы, в которых не сразу угадались катовские нукеры Мацуи и Сато. Немая сцена между нами длилась недолго, после чего Мацуи рыкнул в мой адрес:
– Минамото?
– С утра был, – кивнул я, пытаясь оценить складывающуюся диспозицию.
– Пошли с нами! – приказал Сато.
– Куда?
– С нами!
– Куда с вами?
– К Като-сан! Он тебя видеть желает.
– А меня? – подал голос несколько побледневший под сенью двух центнеров накачанного мяса Ганин.
– Чего тебя? – презрительно фыркнул Сато.
– Като-сан меня видеть не желает?
– Иди отсюда! «Не желает»… – выплюнул охранник, схватил меня за левую руку и дернул к себе.
Я сделал полшага назад, не пытаясь освободить левый локоть, и, едва мой правый каблук оперся о натертое до блеска палубное дерево, правой рукой хрястнул снизу по пленившей меня сатовской «заготовке». Катовский прихвостень явно не был готов к такому повороту событий, ойкнул, выпустил мой локоть и захлопал тяжелыми веками, соображая, как ему поступить в сложившейся ситуации. Я оттер бледного Ганина от места событий и поинтересовался у Сато с Мацуи:
– По-хорошему не договоримся?
– Пошли с нами! – заскрежетал зубами Мацуи и дернулся вперед на нас с Ганиным, а Сато параллельно пошел в атаку слева.
Тут с Ганиным случилась редкая метаморфоза. В одно мгновение его светлого русского ока вся его немощная бледность улетучилась в неизвестном направлении, и он, блеснув внезапно вспыхнувшим на щеках румянцем, рухнул мне под ноги, пропуская над собой выстрелившую в боксерском хуке правую руку Сато. Я успел чуть отклониться вправо, чтобы не позволить этой руке задеть мою левую скулу. Одновременно мне пришлось правой рукой опять отмахнуться от назойливого Мацуи, причем сделал я это так, что его рука, также метившая мне по лицу, изменила траекторию своего движения и со всей силы врезалась в уже отвергнутую мною руку Сато. Стыковка двух гиреподобных кулаков прошла успешно, и оба катовских вышибалы взвыли от неожиданной боли.
Ганин тем временем всем своим корпусом саданул Сато под колени, отчего тот стал заваливаться назад. Я же, поняв, что Сато пока можно не заниматься, прыгнул на левую руку Мацуи, вывернул ее в своем классическом прыжке лосося, развернулся в падении, увлекая за собой вниз этого настырного охранника, и уже перед самым нашим совместным приземлением выскользнул из-под его телес, давая ребрам Мацуи возможность первыми оценить жесткость российского корабельного дерева. Я уселся на него сверху, продолжая задирать к звездному небу его мощную руку, и посмотрел на Сато с Ганиным.
Сенсей, как стало понятно при первом же взгляде, ветреную судьбу искушать не стал, а по-простому наплевал на дипломатический протокол и бесцеремонно уселся на широкую грудь распластавшегося под ним Сато, прижав к палубе своими могучими бедрами плечи и предплечья катовского адъютанта. Сато пытался с помощью свободных от властной ганинской плоти ног исполнить подобие гимнастического мостика и скинуть с себя обидчика, но Ганин, даром что сенсей, все рассчитал правильно и привлек на свою сторону элементарные законы физики, касающиеся принципа действия рычагов и шарниров. Поверженному Сато явно недоставало свободного пространства для исполнения задуманного акробатического этюда, отчего его палубные трепыхания под сидящим на его шее Ганиным вызывали не столько усмешки, сколько умиление.
Я нагнулся к уху поверженного врага.
– Так куда ты меня вести хотел, падаль палубная?
– Да пошел ты! – прохрипел он.
– Так вот, я теперь очень даже хочу пойти – желание вы во мне такое вызвали, – но не знаю куда!
– Мусор трухлявый!
– Неоригинально!
