Майноа, подумала она. Он мне тоже нравится.
Новое видение. Марджори среди множества фоксенов. Точнее, не она сама, а идеализированная Марджори, танцующая на газоне из низкорастущей травы среди лис, существ без формы и ограничений. Они танцевали вместе с ней, а солнце то вставало, то садилось и их длинные тени, казалось, тянулись почти до самого горизонта. Извилистые тени. Чувственные тени. Она, Марджори, среди извилистых чувственных теней танцует с фоксенами.
Они танцевали парами, мужчины и женщины, сплетая свои тени вместе, позволяя своим теням соприкасаться. Тени и умы соприкасаются. Марджори танцует с Первым, рукава её рубашки развиваются, словно крылья, развиваются, как хвост, её волосы распущены и вьются шелковистой гривой по плечам. Женщина. Танцы. Ты. Марджори. Женщина. Походка. Движение. Цвет. Запах.
Мышцы его плеч под ней двигались, словно невидимые пальцы, касающиеся её. Его кожа разговорила с ней, также как это было при общении с её лошадьми, передавая эмоции, передавая намерения. Она лежала на его спине, как лежала на спине Дон Кихота… На одно ослепительное мгновение она ясно узрела, и великолепие увиденного ошеломило её, и она отвернулась. Она почувствовала, что с дрожью отстраняется, отказываясь. Отрицание.
Он чувствовал её отрицание. Его образ в танце встал на задние лапы и изменился, став похожим на человека, с гривой и хвостом, не человеком, а похожим на человека, грива и хвост развевались, смешиваясь с её собственными волосами, когда он вовлекал ее в более тесный танец. Другие лисы тоже двигались парами, являясь частью всего этого кружения.
Радость. Движение и радость. Одна пара касается другой пары. Как подвесные колокольчики, ударяющиеся друг о друга, но нежно, едва соприкасаясь, порождая мелодичный звон; умы ударяют, мягкие удары, как от исполинских лап, нежные, как листья, мелодичные звуки, как будто трубят серебряные рожки.
Нет слов. Мурлыканье, рычание, рычание из широких глоток, где клыки цвета слоновой кости свисают, словно сталактиты чувств, глубоко проникая в неё. Широкие челюсти смыкаются, но нежно, лаская. Она не присоединилась бы к танцу по своей воле. К ней присоединится Первый. Она не увидит Его. Он увидит её.
Никаких мыслей. Только ощущения. Она плыла на нём, а он вздымался под ней, словно большой парус. Здесь и Сейчас. Только сейчас. Когти мягко выпускаются. Волнение мышц. Тяжесть, тяжесть внизу живота, гром в сердце. Молнии струятся по нервам.
Когти нежно коснулись её, скользя по её обнаженной плоти. Край его горячего влажного языка коснулся её обнаженного бедра, скользнув, как словно змейка, в её промежность.
Пылающий символ с двумя частями, которые двигались вместе, чтобы с мучительной медлительностью слиться в одну. Она почти могла видеть их. Моё имя, сказал Он. Наше имя. Мы.
Змей поднял её и унёс далеко. Она подошла к двери из пламени, Он пригласил её, но она испугалась и не пошла…
Когда к ней вернулось сознание, она обнаружила себя лежащей на траве, прижавшись к его груди, между его передними лапами, укрытая мягкой шерстью его живота. Его дыхание отдавало в её ушах звуками ветра. Её лицо было мокрым, но она не помнила, чтобы плакала. Её волосы были распущены по плечам.
Он встал и ушёл, оставив её лежать там. Она встала, радуясь, что было темно, и Он не мог видеть её смущённого лица. Она было подумала, что ей нужно одеться, и но вдруг обнаружила, что была одета, что нагота скрывается внутри. Её разум. Что-то изменилось.
Через несколько мгновений Он вернулся, снова предлагая свои плечи. Она села, и Он осторожно и аккуратно понёс её, а танец стёрся в памяти. Что-то прекрасное и ужасное.
Менады, подумала она. Танцы с богом.
Он разговаривал с ней. Объяснял. Он назвал имена, но она увидела лишь несколько самок, их явно было не так много, как самцов. Лишь немногие из них способны к размножению. Безнадежность. Будущее раскрывается, как бесплодный цветок, его серединка пуста. Нет семян.
Откуда лисицы знают про цветы? Здесь, на Траве, не было цветов. Твой разум. Всё там. Я взял там… Мы виновны, сказал Он. Возможно, все мы должны умереть, предложил Он. Искупление. Грех. Не первородный грех, может быть, но грех, тем не менее. Коллективная вина. (Ей представилась картина говорящего отца Сандовала. Очевидно, отец Сандовал думал об этом). Лисы допустили это. Не они сами, а такие же, как они, давно. Она увидела картинки у себя в уме, лисы были где-то в другом месте, пока гиппеи резали арбаев. Крики, кровь. Чётко и ясно. Как будто это было вчера. Они были виноваты, все лисы.
Это была не ваша вина, сказала она. Не твоя вина.
Ей стало холодно от образов. Столько смерти. Так много боли.
Но предположим, что некоторые из нас сделали это. Когда мы были гиппеями. Кто-то из нас.
Не ваша вина, настаивала она. Когда вы были гиппеями, вы был в неведении. У гиппеев нет представления о морали. Гиппеи не знают греха. Как ребёнок, играя со спичками, сжигает дом.