Невидимый человек за решеткой вздохнул. – Я говорю, что, возможно, Бог уже сделал свое вмешательство, создав нас. Возможно, Он хочет, чтобы мы сделали то, о чем мы продолжаем молиться, чтобы Он сделал. Создав нас для выполнения определенной задачи, он послал нас в бой. Нам не особенно нравится битва, поэтому мы продолжаем умолять его отпустить нас. Он не обращает на это внимания, потому что не следит за нами по отдельности. Он не знает, где в теле мы находимся и сколько нас всего. Он не проверяет, отчаиваемся ли мы или упорствуем. Только если тело вселенной исцелится, он узнает, сделали ли мы то, для чего были посланы! – молодой священник кашлянул. Через мгновение Марджори поняла, что он смеётся. – Вы знаете о принципе неопределенности, Марджори?
– Я образованная, – фыркнула она, раздраженная его словами.
– Тогда вы знаете, что с очень маленькими вещами мы не можем одновременно знать, где они находятся и что они делают. Акт наблюдения за ними всегда меняет их поведение, их статус. Возможно, Бог не смотрит на нас как на индивидов, потому что это прервало бы нашу работу, помешало бы нашей свободной воле…
– Это учение, отец? – спросила Марджори с сомнением, раздраженно гадая, что на него вдруг нашло.
Еще один вздох. – Нет, Марджори. Это бормотание тоскующего по дому священника. Конечно, это не доктрина, вы лучше разбираетесь в катехизисе. – Он потер голову. Отец Сандовал не оценил бы того, что он только что сказал…
– Если чума убьёт нас всех, это произойдёт из-за наших грехов, – упрямо сказала женщина. – А не потому, что мы недостаточно хорошо боролись с этим. Да, и наши души бессмертны.
– Так говорит нам Святость. Так говорят Ветхие, – пробормотал он. – Они говорят, что мы все должны быть умереть, чтобы наши души могли жить в Новом Творении.
– Я не имею в виду, что мы освобождены от борьбы с чумой, – возразила Марджори. – Но это наши грехи навлекли это на нас пагубу.
– Наши грехи?
– Первородный грех, – пробормотала Марджори. – Из-за греха наших прародителей.
Она вздохнула.
– Первородный грех? – с любопытством спросил молодой священник. Когда-то он безоговорочно верил в это, но теперь не был уверен. Были и некоторые другие вещи в катехизисе, в которых он тоже не был уверен. Он думал, что его сомнение в доктрине должно сигнализировать о некотором кризисе веры, но его вера была такой же сильной, как и прежде, даже несмотря на то, что его восприятие деталей колебалось. – Так вы веруете в первородный грех?
– Отец! такова доктрина!
– Тогда как насчет коллективной вины? Вы верите в такое?
– Что вы имеете в виду?
– Виновны ли боны коллективно в том, что случилось с Джанеттой бон Мокерден?
– Это вопрос доктрины? – спросила она с сомнением.
– Как насчет Освящённых? – он спросил. – Виновны ли они коллективно в том, что приговорили своих мальчиков к тюремному заключению в Святом Престоле? Молодой Риллиби, например. Был ли он отправлен в рабство из-за коллективной вины или из-за первородного греха?
– Я старокатоличка. Мне не нужно решать, я знаю, что это так!
Он удержался от смеха. О, если бы только у Марджори было больше юмора. Если бы у Риго было больше терпения. Если бы у Стеллы было больше эмпатии. Если бы у Тони было больше уверенности – и, если бы у Эжени было больше ума. Не обращай внимания на их грехи, просто дай им больше того, в чем они нуждаются.
Он вздохнул, потирая лоб, затем дал Марджори и отпущение грехов, и назначил разумную епитимью. Она должна была смириться с тем, что Риго поедет верхом на Охоту с Гончими и постараться не судить его строго.
***
Ночь огласили ритмичные раскаты грома.
Марджори проснулась и пошла пройтись по коридорам резиденции, где она и столкнулась с Персаном Поллутом, который нервно расхаживал с места на место, дергая себя за длинные уши, теребя и скручивая бороду.
– Что это? – отчего-то шёпотом спросила она. – Я уже слышал эти странные звуки раньше, но никогда они не были так близки, как сейчас.
– Говорят, это всё гиппеи, – так же тихо произнёс Поллут в ответ. – В деревне так говорят. Часто весной они слышат этот звук, много раз во время Паузы. Этот грохот разбудил и меня, поэтому я поднялся сюда, в большой дом, чтобы убедиться, что со всеми вами всё в порядке».
Она положила ладонь на его руку, чувствуя дрожь под тканью. – Мы в порядке. Что они делают, эти гиппеи?
Он покачал головой. – Я не думаю, что кто-нибудь знает. Говорят, танцуют. Себастиан говорит, что знает, где. Кто-то сказал ему, где именно, но он не любит говорить об этом.
Они стояли, глядя в высокие окна на противоположной стороне террасы, чувствуя грохочущие удары подошвами ног. Тайна. Как и всё на Траве, это явление также было загадкой.
– Попроси Себастиана навестить меня, хорошо, Персан?
– Завтра, – пообещал ей мужчина, – когда рассветет.
Далеко за портом, за Городом Простолюдинов, за болотным лесом, один и тот же звук бил по ушам всех, кто был в Клайве. Семья бон Дамфэльс не спала, прислушивалась.