Охота на некроманта полностью

Тоненькая фигурка благосклонно кивнула увенчанной огромными оленьими рогами головой и переступила тяжелыми, несовместимыми со всем остальным образом легкой лесной нимфы копытами. Говорить через рот она не могла — самого рта не было, вместо него нижнюю часть треугольного лица закрывало что-то типа повязки, в которой легко угадывалось очертание руки, словно покойная сама себя метафорически попыталась заткнуть. Будь на месте Луки шестая или седьмая категории — могло и прокатить. Мысли такие некроманты ловили урывками. Клиент мог хоть изораться: ор они слышали, а вот отдельные слова — нет.

— Говорите, Полина Семеновна. Я услышу, — вздохнул Лука. — По протоколу вынужден задать вам вопрос, на который сам знаю ответ. Но спросить я обязан. Ваша смерть была насильственной?

Рогатая голова еще раз величаво опустилась и поднялась. Полина отступила чуть дальше и оперлась плечом и бедром на крест.

— Вы знаете, кто вас убил?

Лука приготовился к обвинительному тычку тонкой двупалой руки и к мысленному крику, но вместо этого его накрыло душной волной чужой безысходности — такой горькой, будто он вернулся в в прошлое.

Словно опять в день смерти Егора стоит перед дверью в квартиру и не знает, как сообщить его матери, что все, ее сын больше никогда не придет.

Словно сидит в палате умирающего от рака отца и ничего не может сделать. Даже капельницу с морфием открутить больше — она и так на максимуме. Даже за руку взять — отцу больно от движения воздуха, не то что от прикосновения.

Словно у него умер сейчас кто-то близкий, и горе как раз успело заполнить целиком.

— Павел убил, — тихо раздалось в голове.

А дальше деревенский погост перед глазами исчез, растворился, как в кино сменяясь на другую картинку, подменяя реальность реальностью, в которой царила весна.

И даже пахло по-особенному.

На Раевском всегда пахло по-особенному. Весной — сиренью. Летом — пылью и ржавой водой. Осенью — старым деревом и падалицей. Зимой — кострами.

Сейчас был май, и сирень цвела так густо, что от ее запаха кружилась голова. И очень хотелось умереть.

Лилю и Котю хоронили в закрытом гробу. В одном на двоих. Бабушка сначала хотела настоять на раздельных гробах, но Павел сказал «нет». И это «нет» было произнесено так, что спорить никто не решился. Они тогда все смолчали. Не возражали, а просто смотрели, как он ходит по фойе морга из угла в угол. Огромный, черный от горя и бессильный. Смотрели и все боялись. И его, и за него.

Он прилетел из столицы, как только исправилась погода и отменили грозовое предупреждение. Ночью. Взял такси и, силой пересадив таксиста на пассажирское место, почти снес больничные ворота. Потом чуть не убил охранника, который просил пропуск, орал так, что переполошил все больничное крыло.

Полина услышала его рык из подвала — она курила в узкое окно. Поднялась, успокоила охранника, сунув в карман пару купюр, и увела Павла вниз. Туда, где лежали Лиля с Котей.

Позвонила родственникам, сказала, что Павел здесь и можно приезжать, свидетельствовать. Вторым звонком подняла с постели Каина. Он только вздохнул: «Еду». Потом все удивлялись тому, какая она была тогда спокойная — все-то ожидали криков, слез, обмороков.