Проковырялись они с Рогожкиным минут десять, не меньше, зато Каукалов остался доволен – ни за что не развяжется.
– Прощай, парень! – бросил он спокойно и равнодушно Рогожкину. – Вряд ли еще встретимся.
Рогожкин в ответ замычал, с силой ударился затылком о дерево, вновь замычал, снова ударился, рассаживая себе сзади голову в кровь.
– Давай, давай, козел! – с металлическим клекотом в голосе произнес Каукалов. – Лупи, лупи! Насади свои мозги на гнилой сук.
Рогожкин дернулся всем телом, начал беспомощно жевать ртом, пытаясь освободить губы от клейкой ленты, но все было бесполезно…
– Никак не пойму, почему все они идут, как бараны, без всякого сопротивления, – хрипло дыша, удивлялся Аронов, когда они карабкались вверх по скользкому склону оврага. – Ну совершенно никакого желания спастись! Нет бы сопротивляться, дергаться, орать…
– А как орать? Рот-то залеплен, – угрюмо усмехнулся Каукалов.
– Убежать, в конце концов! Рвануть между деревьями в сторону, а там по просеке, по просеке, вдоль грядок – и к Чапаеву!
– А автомат у тебя на что? Он же это понимает.
– Ну, не знаю, – Аронов выбил на снег тугой спекшийся комок слюны, – не знаю. Жить-то ведь все равно хочется.
– Рассчитывает, что когда останется один – выкрутится из ситуации, освободится от веревки. Человеку в таком положении очень важно остаться одному, чтобы начать действовать.
– Но раскрутить-то веревку нельзя. Бесполезно.
– Он знает, что нельзя, но все равно надеется.
– Надежда юношей питает… – Аронов подскользнулся и чуть было не унесся вниз, на дно оврага. Но ему повезло – на пути попался выщербленный булыжник, за который зацепился ботинок. Аронов по-орлиному широко замахал руками, удерживая равновесие, выругался матом.
– Опля! Наконец-то! – Каукалов впервые в жизни стал свидетелем того, что Аронов матерился, мотнул головой, одобряя напарника. – Ну, Илюха! – в следующий миг что-то тяжелое, гневное внутри него клубом поднялось вверх, воздух перед глазами потускнел.
«Может, застрелить Илюшку прямо здесь? Сейчас? А? Достать пистолет и всадить свинцовую дулю между рогами. И пусть гниет себе в овраге вместе с дальнобойщиком». От этой мысли Каукалова передернуло, рука сама потянулась к пистолету. Но он справился с собой: не время!
Не пришел еще черед. Но он придет. И очень скоро.
– Нет, для меня это все-таки большая загадка, – хрипло продолжал Аронов. – Как бараны на заклание, покорные, вялые, и ничего не предпринимают, чтобы освободиться. Бараны и бараны, – дыхание из Илюшки вырывалось с гудом и, подобно ядовитым испарениям, сжигало воздух.
Старик Арнаутов одряхлел буквально на глазах – за несколько часов скорчился, почернел. Поначалу исчезновение Саньки его не встревожило – бывало и раньше, что внук пропадал, застревал у какой-нибудь милой институтской подружки и за весельем забывал о деде, но утром обязательно звонил домой и виноватым голосом просил:
– Дедуль, не ругай меня, дурака… Ладно?
– Чего случилось-то? – делая вид, что сердит на внука, грозным голосом спрашивал Арнаутов.
– Затанцевался! – признавался младший Арнаутов.
После таких непритязательных признаний у деда не было сил ругать внука.
А тут наутро звонка от Саньки не последовало. Не позвонил он и днем, не позвонил и вечером… Старик Арнаутов почувствовал неладное и забил тревогу.
Трясущимися пальцами он набрал телефоны нескольких Сенькиных дружков, таких же базалаберных студентов – у них Саньки не оказалось. Старик некоторое время сидел молча, впустую жуя губами воздух и глядя в пространство сквозь захватанный потными руками увеличительные стекла очков, потом захрипел, словно у него в груди лопнула некая важная жила, и повалился на диван.
Несколько минут лежал, продолжая хватать губами воздух, затем сполз с дивана и с трудом доковылял до письменного стола. Отыскал в ящике старый потрепанный телефонный справочник, украшенный надписью «Москва – город-герой», дрожащими пальцами стал листать страницы, стараясь наугад попасть в раздел больниц, поликлиник, моргов. В Москве, конечно, многое изменилось, многое вообще стерлось с лица Земли, но больницы и морги – это нечто вечное, это будет существовать всегда, при любой власти, при любых правителях.
Наконец он нашел нужный раздел и долго, оглушенно, тупо смотрел на черные, слипающиеся друг с другом, строчки текста и ничего не соображал. Хотя одно прочно сидело у него в мозгу, отдавалось протестущим звоном то в затылке, то в висках, то в темени – в морги звонить нельзя… Точнее, можно, но не надо. Звонить туда – значит, предать Саньку. Его там нет.
Немало еще времени прошло, прежде чем он принял правильное решение.
Позвонил Шахбазову, в обязанности которого входило не только ликвидировать проколовшихся исполнителей, но и заниматься вопросами безопасности структуры. Услышав резковатый, скрипучий, птичий голос Шахбазова, старик Арнаутов жалобно сморщился.
– Армен, – произнес он едва слышно и больше не смог говорить – слезы забили ему глотку.
– Але! – Шахбазов повысил голос, заволновался на том конце провода. – Але! Кто это?
