– Рогожкин, Рогожкин, отзовись! – продолжал надрываться Стефанович, кашлял в эфир, ругался, но все впустую – Рогожкин как сквозь землю провалился, и Стефанович угрюмо и грозно вскидывал голову, глядел на низкие облака, в уголках сухих тусклых глаз его появлялись и исчезали влажные блестки – он чувствовал беду.
Переводил взгляд на широкие складские ворота с высокой аркой, будто в железнодорожном депо, часто моргал, всматриваясь в них, и хрипло, с тоской, вздыхал.
Прошел уже час с лишним, а если быть точнее – один час восемнадцать минут… Рогожкина все не было.
Расправа с Рогожкиным была проведена по проверенной схеме – фуру загнали на тупиковую дорожку, а водителя грубо выволокли из кабины и потащили в лес.
«Канарейку», у которой Рогожкин так удачно, так мастерски сменил колесо, Каукалов оставлять на трассе не стал – его напарник уже десять дней брал уроки вождения автомобиля и теперь вполне мог сидеть за рулем самостоятельно.
После поездки в Хургаду Аронов изменился, а после того как побывал у Ольги Николаевны – и вовсе стал неузнаваем, но пока Каукалова слушался.
«Ничего, я тебе скоро рога обломаю, – Каукалов бросал короткие злые взгляды на напарника, стараясь, чтобы тот ничего не заметил, – немного осталось. Через месячишко устрою «пропажу без вести»…». Аронов и на автомобильную учебу пошел без ведома Каукалова, и это также бесило его. Каукалов хотел знать все, что делается в его окружении.
А с другой стороны, нет худа без добра – Каукалов сидел в широкой, как квартира, кабине фуры, в тепле, слушал музыку и давал указания покорному водителю: «Поверни налево», «Поверни направо», а Илюшка сзади гнал «жигуленок» – сопровождал «арестованный» грузовик.
Когда Рогожкину связали руки и поволокли в лес, тот наконец-то понял, что происходит, попробовал закричать, но Илюшка оказался проворным, очень проворным. Он вообще многому научился, находясь рядом с Каукаловым, и должен бы молиться на школьного друга за разные полезные жизненные науки, которые освоил. Он стремительно залепил крикливому драйверу рот пластырем, и тот уже потом только дергался, мычал, хрипел, но крика не было.
Каукалов на всякий случай достал пистолет, показал Рогожкину:
– Еще раз крикнешь, сука, я тебе голову проломлю. Понял?
На глаза Рогожкина навернулись слезы.
Идти по целине было трудно. Сыпучий мерзлый снег не только холодил ноги, он набивался в меховые ботинки, ускользал из-под подошв, полз в сторону, след за людьми оставался глубокий, очень приметный, и Каукалов обеспокоенно оглядывался на него: как бы кто не двинулся за ними по этой борозде. Уж больно приметная пашня остается!
Они углубились в лес метров на триста, потом скатились в крутой, с выметенным снегом овраг. Очень странный был этот овраг – везде снега полным-полно, по макушку, а здесь нет, он словно был специально убран. Овраг обвалился и обнажил корни. Каукалов, подскользнувшись, уцепился за отросток дерева – корень отделился, будто гнилой, легко и почти беззвучно. Каукалов выругался.
В овражек можно было и не спускаться – слишком уж он зачумлен. Вполне возможно, что по нему проходил сток, сбрасывались отходы какого-нибудь вредного промышленного производства, ядовитыми парами своими отходы почти начисто съедали снег, затем уходили в землю и бесследно растворялись в ней, но в овраге находился заснеженный бугристый островок, посреди которого росла крупная, с отгнившими сучьями сосна. Она была воткнута в лепешку острова, будто деревянная шпилька в бутерброд.
К ней Каукалов и надумал привязать пленника. Даже если у того соскочит липучка со рта и он будет кричать, все равно отчаянные крики эти никто не услышит, они так и угаснут в овраге.
– Туда вон! – скомандовал Каукалов, показал рукой на сосну.
Рогожкин тоже ее увидел, замычал сдавленно, застонал, и Аронов, ухватив его за локоть, толкнул с силой вперед.
– А ну, шире шаг! – засмеялся меленько, дробно. – Чем раньше сядешь, тем раньше выйдешь! – Он снова засмеялся, окутавшись облаком пара, вторично толкнул Рогожкина, затем неожиданно опасливо оглянулся и поддернул висевший на плече автомат.
Цепляясь за обледенелые комья земли и выступающие из твердой глиняной плоти камни, они спустились в овраг. Рогожкин приложился коленом о высунувшуюся из земляной плоти здоровенную каменюгу, застывшую острым зубом на поверхности, глухо застонал.
Аронов, вновь со звяканьем поддернув неудобный автомат, предупредил:
– Тихо!
Что чувствовал Рогожкин в этот момент? Думал о том, что его убьют, или все-таки надеялся на что-то? Он поморщился от боли – похоже, ударившись о камень, повредил себе колено.
В голове было пусто – так же, как и внутри, в душе. Он ни о чем не думал. Даже о Насте. Да и не мог возникнуть этот доверчивый светлый образ в замусоренном вонючем овраге. В то, что он умрет, Рогожкин не верил, смерть не для него, да и смерти, как таковой, нет. Просто человек из одного состояния перемещается в другое и продолжает жить. Душа-то человеческая остается при всех обстоятельствах, она не умирает, она бессмертна.
