Капитан заглянул внутрь, одобрительно хмыкнул – оценил порядок, который царил внутри. Здесь, как в хорошей, тщательно прибранной квартире, все находилось на своих местах, не было грязи, мокрых сальных пятен, ничего не плавало в воздухе и не ездило по полу, все было закреплено. Половина фуры оказалась забита крупноформатными картонными ящиками с надписями «Панасоник» и «Сони». Груз богатый.
Капитан крякнул, по лицу его расползлась довольная улыбка.
– Ну, где здесь наркотики, где? – Рогожкин потыкал рукой в сухое, пахнущее свежей пластмассой внутреннее пространство фуры.
– Если бы наркотики возили кучей, как навоз, тогда видно было бы… Но наркотики не возят, как коровье дерьмо на поля. Согласитесь, господин… – капитан запнулся на секунду, глянул в бумагу, которую держал перед собой, – господин Рогожкин…
На щеках капитана напряглись желваки. Он, взявшись, за коротенький удобный поручень, приваренный к изнаночной части двери, ловко забрался в фуру.
– Ну, какие тут могут быть наркотики, товарищ капитан? – Рогожкин продолжал досадовать на самого себя за то, что остановился, на этих въедливых милиционеров, совершенно не имеющих понятия о благодарности, на колонну, которая ушла вперед, хотя Стефанович мог бы его подождать… Глянул на часы. – Я, пожалуй, по рации с начальником колонны свяжусь, – сказал он, – обо всем сообщу.
– Не надо, – жестко и громко воскликнул капитан, проворно выпрыгнул из фуры. – Никаких раций! И начальник этот ваш – обычный сообщник. Наркокурьер. Мы колонну проверим и без вашего предупреждения. Внезапно…
– Да вы что? – Рогожкин едва не задохнулся от того, что услышал, ощутил, как у него расстроенно задрожало лицо. Вслед за лицом задрожали плечи, потом нервная тряска пробила все тело. – Да вы что?! – Вместо голоса было уже какое-то сипенье, болезненно-сырое, словно у захворавшего человека. – Да вы что? – вновь повторил Рогожкин, но голоса своего не услышал. Все исчезло, растворилось у него в груди, в нем самом.
– Ничего, – спокойно отозвался капитан и натянул на руки перчатки – тонкие, из мягкой, хорошо обработанной кожи, с теплой байковой подкладкой. У Рогожкина мелькнула мысль, что такие перчатки когда-то носили эсэсовские офицеры. – Ничего, – повторил капитан и улыбнулся дружелюбно, словно только что не повышал голоса и не произносил разных слов о наркотиках и наркокурьерах. – Сейчас мы проедем с вами в одно место. Надо до конца разобраться: есть у вас наркотики или нет?
Рогожкин тоскливо поглядел в сторону трассы, над которой плавал сизый дым, – машины шли по трассе беспрерывно, одна за другой, в каждой сидели чужие, равнодушные ко всякому постороннему горю люди, признающие только все свое – свои заботы, свой дом, своих людей, свои планы, свои деньги.
Снег под ногами был черным, сухим, мертвым.
Мороз, хоть и небольшой, пробирал до костей, это потому, что воздух здесь сырой, грязный, едкий, хуже кислоты. Дрожь снова пробила тело Рогожкина, но он, хоть и был донельзя расстроен, взял себя в руки.
В конце концов все должно встать на свои места.
– А как вы узнаете, есть в машине наркотики или нет?
– Секрет фирмы, – капитан растянул жесткий, с запекшимися белыми пятнышками в углах рот в усмешке. – Собаку подкинем в кузов – она быстро все узнает.
Нет бы Рогожкину насторожиться: ведь проще вывезти собаку на трассу, чтобы здесь, на месте, проверить не только рогожинскую машину, но и всю колонну. Но он только глядел на капитана и не мог понять, как в одном человек может вмещаться столько всего самого разного – злоба и дружелюбие, потребность в помощи со стороны и нежелание эту помощь оказывать самому, неискренность и одновременно стремление вести доверительный разговор.
– Все, поехали, – сказал капитан, забираясь в кабину. Увидев рацию, лежавшую на широкой приборной доске, быстро и ловко схватил ее, сунул себе в карман. – Чтобы тебя не смущала, – грубовато, на «ты», пояснил Рогожкину. – Потом верну!
Рогожкин, садясь за руль фуры, тяжело вздохнул…
Стефанович, который привел колонну к большим, похожим на громоздкие спортивные сооружения складам в Крылатском, не дождался Рогожкина ни через двадцать минут, ни через тридцать, ни через сорок. Когда прошел час, он поднес к глазам циферблат потрепанной, с оцарапанным стеклом «сейки» и обеспокоенно качнул головой.
– Ну где же он? Вот блин… Заблудился, что ли?
В очередной раз достал из кармана рацию, похожую на переносной сотовый телефон, ткнул пальцем в кнопку вызова и заговорил монотонно, бесцветно, словно бы читал надоедливый невыразительный текст:
– Алло, Рогожкин! Миша, отзовись! Рогожкин, Рогожкин! Отзовись! Чего молчишь, Миша? Рогожкин, Рогожкин…
В эфире раздавались самые разные звуки – треск, свист, нежное синичье теньканье, воробьиное чириканье, были слышны далекие, искаженные пространством голоса, – к ним Стефанович прислушивался особенно тщательно, но ни один из голосов не был ему знаком.
