Рог вернулся через пять минут. Вид у него был обескураженный, словно он только что перевел через улицу старушку.
– Ну, чего?
– Страхи божьи, – пожаловался Рог. – Никогда не думал, что мне придется разговаривать с деканом факультета. Да какого? Из академии, будь она неладна! Вот напасть, а!
– Что за академия?
– Готовит разных спецов по продаже бананов, слюнявщиков банкнот, да этих самых… менеджеров для банков. А это… – Рог тряхнул бумажкой, зажатой в пальцах, – это телефон деканата. Тьфу!
– Плохой из тебя исследователь, Рог!
– Какой есть, шеф, такой и есть. Переделывать уже поздно. – Рог на всякий случай сделал обиженное лицо. – Ну и шкаф! – Он покрутил головой, вспомнив убитого спортсмена. – И какое отношение имеет трехстворчатый гардероб к академии – представить себе не могу.
– Я ищу связи этого трехстворчатого гардероба, как ты говоришь, пытаюсь вычислить, кто с ним работал в паре, что у него осталось в этой жизни. Сам-то он – там, – Шахбазов показал пальцем вверх, – а связи – тут. Зуб-то надо рвать с корнем. Верно?
– Верно, – по-солдатски согласно рявкнул Рог. Он знал, что Шахбазов любит солдатскую дисциплину. – Верно! – повторил для пущей убедительности.
– Поэтому нам надо найти не какой-то безымянный деканат, а тех, кто за этим телефончиком стоит, – Шахбазов взял за уголок стодолларовую банкноту, встряхнул ее. – Ведь не будет же человек с бухты-барахты писать какой-то вшивый телефон на ста долларах, а? Особенно если этот телефон – так себе… плевый, проходной, для разового пользования. В конце концов, на каблуке у себя нарисует, на заднице, чтобы можно было номер рассмотреть в зеркале, но не на сотне. Да тем более долларовой сотне. Сотню он обязательно побережет – слишком ценная бумажка. А здесь – записал. Значит, телефон был важный… Верно?
– Так точно! – привычно рявкнул Рог, глаза его засветились от некого внутреннего накала, и Шахбазов в очередной раз отметил, что это только внешне Рог выглядит сапог сапогом, чухонцем без единой мысли в черепушке, а на самом деле – это мужик со сложной внутренней структурой, большой притвора и актер.
Но главное качество у Рога не это. Главное – то, что он безраздельно предан Шахбазову.
– Вот нам с тобой, дуся, и надо раскрутить, что это за телефон… Впрочем, что за телефон – понятно, это ты уже узнал, но что стоит за всем этим, и что неким незнакомым людишкам надобно от нашей структуры?
Раскрутили они это дельце довольно быстро и приехали в морг одной из маленьких больниц, расположенный в старом монастырском помещении, почти одновременно с родителями Майи Хилькевич. Деликатно постояли в дверях, одетые в белые врачебные халаты, послушали задыхающийся рев Майкиной матери, потом приблизились к трупу. Без всяких вскрытий поставили точный диагноз. От чего умерла Майя, было видно и невооруженным глазом.
А глаз у Шахбазова – ватерпас. Шахбазов ошибался редко. А уж тут, видя, что у девушки напрочь свернуты шейные позвонки, голова безвольно покоится на плече, будто у нее совершенно нет костей, на которых можно держаться, Шахбазов обменялся выразительным взглядом с Рогом и повернул к двери.
В дверях приказал шепотом своему напарнику:
– Сфотографируй тело! Так, чтобы девка эта была, как живая. А потом сними ее в нынешнем виде.
Рог молча кивнул в ответ. Фотоснимки он смог сделать лишь через полчаса, когда полумертвую, ставшую от горя и слез совершенно слепой и безголосой мать Майи выволокли из кирпичного, пахнущего сыростью помещения и увезли на машине домой. Рог несколько раз сфотографировал мертвую Майю, потом сунул мрачному, с лицом цвета кирпича и остреньким, будто у зверька, подбородком санитару бутылку коньяка из шахбазовских запасов и сказал:
– А теперь приподними-ка ее. Надо, чтобы она мне прямо в объектив смотрела.
Санитар спокойно оглядел бутылку и, откинув полу длинного, до ступней, грязного халата, – обнажились валенки, на которые были натянуты старые тусклые галоши, и ватные брюки, заправленные в расхристанные истончившиеся голенища: в морге было студено и санитара спасала только теплая одежда, – сунул коньяк в карман. Проговорил густым, хорошо поставленным голосом:
– Ладно.
Он приподнял тело Майи, грязной тряпкой стер засохшую струйку крови на лице, с хрустом крутанул голову, ставя ее на место. Рог поморщился, услышав костяной, болезненно отдавшийся в ушах звук.
– Застыла, зар-раза, – выругался санитар, – не разогнуть.
Голова мертвой Майи медленно, словно живая, с прежним, вызывающим боль хрустом развернулась обратно. Рог невольно похолодел – ему показалось, что мертвая женщина сейчас откроет глаза.
– Ты бы поторопился, мужик, фотографировать-то, – угрюмо проговорил санитар, – видишь, как дамочка себя ведет, – он звонко щелкнул Майю ногтем по черепу, – не хочет чего-то фотографироваться. А желания мертвых надо уважать.
