Он слышал как-то, что важные жизненные нити в человеке располагаются по диагонали: правая половина головного мозга управляет левой частью тела, а если начинает давать сбои сердце и болеть левая часть груди, то отзвук-сигнал сразу обозначится справа – отнимется рука, будет волочиться нога либо задрожит, затрясется, будто у паралитика, правая часть лица. Каукалов испуганно схватился рукой за щеку, попытался остановить тряску. Не получилось: кожа, мышцы нервно дергались под ладонью, и Каукалов болезненно морщился.
Совладав с собой, он еще раз набрал номер Майи – и опять та же история: два далеких беспомощных гудка и потрескивающая тишина в эфире с щелканьем и странными басовитыми всхлипами.
Тогда он решил позвонить Кате Новиченко. Но и тут ничего не получилось – все попытки связаться с девушками уходили в песок.
Выругавшись, Каукалов швырнул аппарат на пол. Лежа на тахте, бесцельно обвел взглядом комнату, вспомнил, что в столе на кухне мать держала в полиэтиленовом пакете коричневые некрасивые бляшки – телефонные жетоны.
Надо взять пару жетонов и позвонить с улицы, из телефона-автомата. Каукалов поднялся с тахты, поддел ногой телефонный аппарат, – тот с жалобным звяканьем отлетел в сторону, – и прошел на кухню.
У запасливой педантичной Новеллы Петровны все было определено по своим закоулочкам, все находилось на своих местах. Пластмассовые темные бляшки, словно пиратские метки, которые «джентльмены удачи» любили посылать своим противникам, лежали в отсеке вместе со спичками. Каукалов выдернул из пакета несколько бляшек, – движения его были судорожными, нервными, – и, громко хлопнув дверью квартиры, бегом понесся по лестнице вниз.
Автомат рядом с подъездом не работал – местная пацанва постаралась – малолетние умельцы оторвали у телефона трубку. Скособоченная облезлая будка, приткнувшаяся к боковине соседнего дома, вообще была пустая: с линялой стенки срезали не только телефонный аппарат, даже шурупы.
Следующий телефон-автомат был исправен. Каукалов, едва сдерживая в себе рвущееся дыхание, сунул пластмассовую коричневую бляшку в прорезь, набрал номер Майи.
В ответ – тишина. Ни гудков, ни стука, ни глухого костерного треска. Каукалов выматерился. Выбил жетон обратно, вновь набрал номер. И опять – тишина.
Вдавив трубку в ухо, Каукалов присел, оглянулся – по шее, по спине, ловко лавируя между лопатками, поползли холодные, ошпаривающие тело льдом мурашики – ему показалось, что кто-то целится в окно телефонной будки из пистолета. Но нет, в пустынном, обрамленном унылыми беспородными деревцами дворе – никого, кроме слепой очкастой бабульки, закутанной в пуховую шаль. Вид у бабульки замерзший, жалкий – ей явно пора домой, но без посторонней помощи она не могла подняться со скамейки. А дома об этом одуванчике, похоже, забыли. Вряд ли бедная бабушка вообще знает, что такое пистолет.
Кроме старушонки в округе – никого. Тогда почему же его охватывает такой секущий, изматывающий страх?
Он приподнялся, вновь набрал номер Майиного телефона. И опять – тишина. Каукалов не выдержал, зарычал от бессилия и холода, передернувшего все тело. И снова тупо, почти вырубившись из сознания, набрал номер Майи.
Промороженный железный диск телефона прилипал к пальцам, но боли Каукалов не чувствовал. Опять ничего. Раздался стон, родившийся где-то около сердца и там же угасший. Он не понял, что стонал сам, и встревоженно прислушался к пространству, стараясь определить, откуда звук. Прижался спиной к стенке будки, с удовлетворением отметил, что будка сварена из хорошего толстого железа, которое возьмет не всякая пуля, выглянул в окошко.
Во дворе по-прежнему было пусто, лишь позевывала, стараясь не уснуть на холоде, подслеповатая бабуля. Каукалов немного успокоился. До него только сейчас дошло, что он может набрать номер Катиного телефона, а то накручивает только Майю да Майю.
Облегченно вздохнув, он позвонил Кате, впрочем, ни на что не надеясь. Судя по всему, что-то произошло с кабелем, иначе с чего бы телефону так капризно вести себя… У него удивленно и одновременно обрадованно приподнялись брови, когда в трубке раздался один гудок, за ним второй, потом третий, – хоть и тихие, далекие были гудки, но они не оборвались, они пронизывали пространство, насаживаясь на одну общую нить. Каукалов ощутил, как внутри у него все напряглось в тревожном ожидании – неужели и сейчас все сорвется?
Не сорвалось. После десятка томительно-долгих гудков трубка на том конце провода была поднята.
– Алло!
Он узнал и одновременно не узнал голос Кати.
– Катюша! Наконец-то! – вскричал он, цепляясь за ее далекий голос, будто за соломину, брошенную с берега утопающему. – Здорово, Катюшкин!
В ответ раздалось задавленное всхлипыванье.
– Катюш, что случилось? – внутри у него все обрывалось. – Что произошло?
В трубке вновь прозвучал задушенный далекий взрыд. Каукалову стиснула виски боль, и он закричал, оглушая самого себя:
– Что случилось?!
Наконец Катя справилась с собой и смогла выдавить два довольно внятных слова:
– Майка пропала!
