– Как «пропала»? – Каукалов теснее прижался к холодной железной стенке будки, ему опять показалось, что в него сейчас будут стрелять, но никто в Каукалова не стрелял.
Лишь из подъезда выбежала растрепанная полная женщина в халате морковного цвета в галошах, натянутых на высокие, домашней вязки носки, подсунулась под околевшую старушонку и проворно поволокла ее в дом.
– Как «пропала»? – гаркнул Каукалов в телефонную трубку.
– А так, – незнакомым голосом произнесла Катя, – вышла она тогда от тебя, в Плешку поехала, на лекции, но так до Плешки и не добралась, на лекциях не появилась. И дома не появилась…
– Не появилась? – ощущая какую-то странную внутреннюю беспомощность, разлад, ужас, зашевелившийся в груди, будто живая медуза, умертвляющая ткань своими страшными липкими щупальцами, – вопрос этот можно было не задавать, он пустой, но Каукалов тем не менее задал его, хотя и не верил в то, что слышал.
Катя опять зашлась в плаче.
Так вот, оказывается, где родилось, откуда распространялось ощущение опасности!.. И не обязательно, совсем не обязательно, что в этом виноват Каукалов. На Майю мог свалиться кирпич с крыши, могла оторваться тяжелая остроконечная сосулька и всадиться в голову – таких случаев в Москве сколько угодно, она могла попасть под трамвай, свалиться с платформы метро под поезд, лихо вкатывающий в роскошный мраморный зал подземной станции, угодить под заряд электричества на троллейбусной остановке… Да мало ли что с ней произошло! Каукалов вновь втянул в себя воздух, процеженный сквозь зубы, облегченно вздохнул.
– А в моргах искали?! – прокричал он в трубку, надеясь собственным криком немного привести себя в чувство.
Катя от страшного вопроса этого подавилась взрыдом, затихла на несколько секунд, и Каукалов, чувствуя, что молчание это затягивается, обеспокоенно затараторил:
– Алло! Алло!
– Да, – отозвалась Катя.
– А в моргах искали? – повторил Каукалов. – В моргах пробовали искать?
– Не знаю. – Катя снова задохнулась в плаче, и через несколько секунд телефон отключился.
Каукалов долго с тупым удивлением разглядывал старую облезшую телефонную трубку, соединенную гибким кольцатым шлангом с аппаратом, слушая немощные пикающие гудки, доносящиеся из эбонитовой дырчатой розетки, похожей на маковку крупного лотоса, потом повесил трубку на рычаг.
Во дворе все было так же пусто. «Самое удобное время стрелять, – невольно отметил Каукалов, – ни единой души. Уложат – и никто не увидит». Тут ему показалось, что ему под локоть ткнули ствол; он явственно почувствовал холодную тяжелую сталь пистолета. Каукалов охнул, шарахнулся от пистолета вперед и, больно задев лбом за железный край телефонной будки, вылетел из нее.
И никого не увидел. Принесшийся из-за угла дома ветер поднял со снега половинку рекламной газеты, бесплатно засовываемой почтальонами в ящики, проволок ее по воздуху несколько метров и с маху прилепил к железному боку будки.
От этого противного шуршащего звука Каукалов вздрогнул: наверное, именно такой звук рождается, когда стреляют из пистолета с глушителем. Оглянулся, вновь поразился безлюдности двора… «Ну будто в атомную войну, всех выбило», – подумал он, и опять втиснулся в телефонную будку.
«Надо еще раз набрать номер этой дуры. Ревет, как белуга… Ну, Катька, Катька!». Но рука его с зажатым в пальцах жетоном застыла около прорези, куда надо опускать эти неказистые пиратские метки. Каукалов сморщился.
Говорить сейчас с Катькой бесполезно, она подавлена, все у нее окрашено в один цвет – цвет боли, она утонула в слезах. Когда выплывет, выкарабкается чуть – тогда можно будет пообщаться.
Но все равно было не понятно и даже интересно: что же случилось с Майкой? Увлеклась каким-нибудь красавцем-профессором и перекочевала из каукаловской постели в его постель? Вряд ли. Тогда что же? Сидит где-нибудь в теплой компании и хлещет водку? Или примкнула к гаишникам и, вконец обкуренная, валяется сейчас на каком-нибудь матрасе в вонючем жековском подвале?..
А вдруг она убита? Случайным, неопытным автолюбителем? Зарезана в лифте маньяком, покусившимся на ее шубку? Попала под руку голодным наркоманам, и те изгвоздали ее топором, разделали на части и рассовали по мусорным бакам, как это принято у нынешней столичной молодежи?
Муторно сделалось Каукалову – Майку не хотелось терять. В затылке засела тупая боль. В груди – пустота. Пойти к Илюшке Аронову, отвлечься малость? Губы у него задергались, скулы побелели. Он отрицательно мотнул головой: нет!
Через сорок минут Каукалов снова позвонил Катьке. Телефон у него уже работал – похоже, повреждения, что были на линии, исправили, а может, их и не было, может, просто меньше людей звонит и линия стала посвободнее, – в общем, после нескольких гудков Катька подняла трубку.
Она уже не плакала, хотя голос был тусклый, сырой, набух слезами.
– Ну что, обнаружилась Майка? – спросил Каукалов.
– Нет, – Катька шмыгнула носом, тихонько заскулила и тут же умолкла.
Каукалов произнес несколько необязательных пустых слов, типа «Ты держись…» и повесил трубку. Через час позвонил снова:
– Ну как?
– Никак!
