Они накатали впустую уже довольно много, целиком выработали один бак с горючим, пятнадцать минут назад на голицинской заправке загрузились бензином по самую пробку. Раньше всегда одного бака хватало, а сейчас…
Да, прав ничтожный Илюшка – пустой день. Но возвращаться пустым в особняк Шахбазова нельзя. Если честно, Каукалов даже побаивался этого.
Он обошел «жигуленок» кругом, попинал ногой поочередно колеса, потом нагнулся над левым задним скатом, стоявшим на твердом, вытаявшем из снега асфальте, – если что, и домкрат можно будет поставить, пятка его не поскользнется и, отвинтив грязный латунный колпачок, сунул его узкой частью и трубочку вентиля. Нажал.
Послышался резкий гадючий свист. Запахло мокрой резиной – колеса на «канарейке» стояли новые, а новая резина всегда пахнет влажной тряпкой, которой стерли с пола помои.
– Фу! – поморщился Аронов, помотал ладонью перед носом.
«Канарейка» послушно накренилась и, становясь убогой, искалеченной тяжелыми дорогами, несчастной машиненкой, осела на одно колесо.
Каукалов навернул на нипель колпачок, отошел от машины чуть в сторону, одобрительно наклонил голову: вид у «канарейки» был более чем красноречив – вызывал жалость и немедленное желание помочь.
В это время мимо них, по противоположной стороне шоссе, в направлении Минска прошла колонна из трех фур, и хотя машины, идущие из Москвы, их не интересовали, Илья все же проводил колонну оценивающим взглядом:
– Неплохо бы в этих фурах малость пошуровать. А вдруг там что-нибудь есть?
Левченко увидел «канарейку» издали, привстал на сиденье, пытаясь через плечо Стефановича всмотреться в двух людей, наряженных в пятнистую теплую форму. Он больно ухватил Стефановича рукой за плечо.
– Слушай, старшой, а сбросить нельзя?
В ответ Стефанович упрямо мотнул головой.
– Нет! – Он знал, что делал. Добавил незнакомым, металлически зазвеневшим голосом: – Смотри и запоминай!
Левченко перевалился через спину водителя, приник к боковому стеклу, поскреб по нему пальцами, словно бы ему было плохо видно. Неожиданно застонал. Громко, жалобно, словно сердце его забилось заполошно, гулко, отозвалось стуком сразу во всем теле.
– Ну? – нетерпеливо спросил Стефанович.
– По-моему, это они, – шепотом, – у него неожиданно пропал голос, – проговорил Левченко, – вот блин! Точно они!
– Посмотри внимательнее!
– Они!
– Не ошибаешься?
– Они!
Колонна из трех фур с грохотом, поднимая высоким столбом поземку позади себя, прошла мимо осевшего на одно колесо «жигуленка» – Стефанович не сбавил скорость не то чтобы на какой-нибудь километр, а даже на метр.
Левченко обессиленно опустился на сиденье и дрожащей рукой стер пот, проступивший на лбу.
– Они, – проговорил он растерянно, – они, – приложил пальцы к трясущимся губам и повторил заведенно: – Они… Они…
Стефанович продолжал гнать машину. На громоздкой длинной фуре где попало не развернешься, одно неверное движение руля – и может закупориться все Минское шоссе, а разворачиваться надо было немедленно.
– Они… Они… – раз за разом неверяще твердил Левченко. Потянулся рукой к помповому ружью, лежавшему у него за спиной, на спальной полке кабины.
– Погоди, – Стефанович ухватил его за запястье, – еще рано.
До разворота пришлось ехать километров десять. На шоссе мела так называемая низовая метель, подчищала сор на земле, облака вновь немного раздернулись и проглянул светлый треугольный глаз. Стефанович приложил ко лбу ладонь, недовольно шевельнул ртом: сейчас свет им совсем ни к чему, сейчас чем темнее, тем лучше.
Но выбирать, как говорится, не приходилось. Стефанович взял рацию.
– Мужики, приготовьтесь! – приказал он.
– Что, есть цель? – обрадованно вскричал Рашпиль.
– Вроде бы. Третья машина, вы меня слышите?
– Слышим, слышим, – с готовностью отозвался Синичкин.
– Все понятно?
– Без всяких дополнительных слов! – Голос Коли тоже звучал обрадованно.
– Объявляю готовность номер один, – грозно произнес Стефанович. – Вопросы есть?
– Вопросов нет, – сказал Рашпиль.
– Вопросов нет, – повторил за Рашпилем Синичкин.
Стефанович одной рукой оттянул резиновый коврик под ногами, выдернул оттуда автомат, потом один за другим извлек два тусклых, видавших виды рожка с вылезавшими из рабочей части новенькими желтоватыми патронами. С маслянистым сытым щелком загнал один рожок в автомат, второй положил рядом.
– Теперь можешь доставать свое ружье, – сказал он своему соседу.
С хрустом потянувшись, будто на занятиях по гимнастике, Левченко вытащил из-за спины помповое ружье, оценивающе подержал в руке.
– Надо было бы мне, дураку, приклад перевинтить… – Поймав вопросительный взгляд Стефановича, пояснил: – Этот приклад – обычный, ружейный, а есть еще пистолетный, очень удобный, – снимаешь винт и ставишь пистолетную ручку. Ружейный – для охоты, пистолетный – для самообороны. Так написано в инструкции.
– Перевинти, – сказал Стефанович, – у тебя есть еще семь минут.
Левченко меленько, будто ребенок, покивал – он нервничал, лоб у него вновь окропился потом. Закусил нижнюю губу. Больно закусил. Это подействовало на него отрезвляюще.
