Арминий повернулся и застыл, пораженный. Мело трудно было узнать. Левая рука обмотана грязными тряпками, лицо покрыто грязью и по`том, спутанные волосы торчат в разные стороны, под глазами – багровые синяки, одежда запачкана кровью и грязью. Он сильно хромал и больше походил на труп, чем на живого человека. Арминий поднялся.
– Какие новости?
Мело покачал головой, и вождю показалось, что все его существо пронзила боль.
– Мне жаль, – сказал Мело. – Я послал пеших воинов за Сегестом и Туснельдой сразу после того, как вернулся из деревни моего дяди, а сам занялся поисками лошадей. На это ушла бóльшая часть дня. Потом мы скакали за ними день и ночь, но римляне успели уйти слишком далеко, а Германик в тридцати милях от поселка оставил пять когорт, которые дожидались Флавия. Я все равно напал на них – и потерял больше половины своих людей. Думал повторить нападение, но это было равносильно самоубийству.
Арминий сжал кулаки, глубоко вздохнул, расслабил пальцы.
– Расскажи мне все. Не упускай ни одной мелочи. – Не перебивая Мело, он выслушал его рассказ от начала до конца.
– Мне надо было остаться в селении. Если б я был здесь, то, возможно, сумел бы спасти ее, – сказал Мело, с мукой глядя на Арминия. – Прости меня.
– Разве были причины, по которым ты не мог поехать к дяде? – Слова застревали у Арминия в горле, так велико было его чувство собственной вины. Почему его здесь не было? – Боги, теперь она уже на римском берегу Рейна… Вместе с ее отцом.
– Да. – Мело встретился с Арминием взглядом. – Хочешь, чтобы я собрал отряд и посмотрел, нельзя ли выручить ее?
Арминий вздохнул.
– Ты хороший человек, Мело. Ничего не хотелось бы мне сильнее, но подумай о силе римского войска на западном берегу Рейна. Мы просто погубим себя, погубим воинов, которых приведем с собой. Туснельду сразу повезут в Рим, как трофей. Римляне сделают все, чтобы я никогда не увидел ее и чтобы мой сын вырос без отца… – Объятый страшной тоской, Арминий закрыл глаза.
Мело положил руку ему на плечо, и вождь вдруг почувствовал, как к нему возвращаются силы, а сознание проясняется. Положение могло оказаться гораздо хуже. Потери, понесенные во время нападения, были сравнительно невелики. Если б Германик атаковал большим войском, это было бы катастрофой. Но римский военачальник этого не сделал – и тем самым допустил непростительную ошибку. Арминий позволил себе вновь ощутить ярость, и она наполнила каждую клетку его тела.
– Я возобновлю войну против Рима, и не предательскими методами, не против беременных женщин, не под покровом тьмы, но с честью, напав на их солдат при свете дня. Если наши соплеменники любят свою землю и заветы предков больше, чем жизнь под пятой у Рима, они последуют за мной. Я поведу их к славе и свободе, а не как Сегест, – Арминий выплюнул это имя, – который не даст им ничего, кроме позора и рабства. Помоги мне, великий Донар, и я убью не только Сегеста, но и своего ублюдка-брата, и Германика тоже, – поклялся он голосом, дрожащим от гнева. – И каждого легионера, и их союзника, которые встанут на нашем пути.
Так мщение стало единственным смыслом жизни Арминия.
В животе гуляла буря. Болели глаза. Пизон посмотрел на главный парус. Какое-то время тот вяло свисал с мачты, затем встрепенулся – и снова обвис. Мгновением позже картина повторилась. И еще раз. Воздух гладил Пизона по щеке. Наконец-то поднялся ветер. Стоя у мачты, среди товарищей, легионер наблюдал за тем, как огромный конопляный прямоугольник то вздымается и устремляется вперед, то бессильно опадает. Вот он снова наполнился ветром, помогая обливающимся по`том гребцам и гоня длинное плоскодонное судно в Германское море. Менее месяца прошло с тех пор, как они захватили жену Арминия и освободили его тестя, а Германик, не откладывая дело в долгий ящик, предпринял новое наступление на приграничные вражеские земли. Вторжение планировалось с трех направлений.
Легиону Пизона не повезло: им предстояло пройти вдоль северного побережья, высадиться в защищенном устье реки Амисии и уже оттуда двинуться в глубь территории. Он бросил печальный взгляд на Флево Лакус, озеро, бывшее частью устья Рейна, которое они преодолели накануне на веслах. Населенные чайками скалистые берега, так не понравившиеся ему тогда, теперь выглядели куда как привлекательнее сине-зеленых волн и пустынных просторов по обе стороны. Его чувства разделяли и другие, и лицезрение недовольных физиономий вокруг доставляло Пизону какоето мрачное удовольствие. В репликах легионеров упоминались штормы и морские чудовища. Во всех двух центуриях, которые каким-то чудом удалось поместить на судно, не нашлось бы и одного довольного своей судьбой солдата. Даже стоик Вителлий незаметно потирал висевший на шее бронзовый амулет.
Стоявшие, как обычно, рядом, Тулл и Фенестела сохраняли невозмутимый вид, но так оно и должно было быть. «Даже если они только притворяются, что не боятся, – размышлял Пизон, – это не имеет значения». Их спокойные лица и уверенные голоса придавали людям уверенности в любой ситуации.
