Куят, сидя у меня за спиной, не умолкая, болтал, но ведь старая история Юрга Иенача и Помпеуса Планты не была для меня новостью (хотя в школьных учебниках времен Габсбургской империи ее излагали совсем на иной лад). Новостью для меня было — или я о том позабыл, — что член семейства Колана был замешан в этой истории. (Вчерашний намек доктора Тардюзера я воспринял как шутку старого брюзги.) Дед, кажется, собрался рассказать мне ТЫСЯЧУ сказок за ОДНУ НОЧЬ, чтобы отвлечь от той единственной темы, ради которой я приехал.
С моего наблюдательного поста мне открывалась вся долина Домлешг, я видел внизу речушку, Малютку Рейн, текущую прямиком на север меж сужающихся берегов: гигантские мачты высоковольтной линии на нашем берегу, почти отвесная стена скал, до которых в колдовском свете луны, казалось, рукой подать. На южной их вершине виднелась церквушка, в северной седловине — встроенная в ущелье крепость, превосходно сохранившаяся, и ее высоченная, с двухскатной крышей башня. В замок эту крепость, по-видимому, перестроили спустя много столетий после закладки, о чем свидетельствовал крытый медью византийский купол башни рядом с главным зданием, совсем в другом стиле. В оранжево-лунном свете и купол, и мачты, и местами — то тут, то там — Малютка Рейн поблескивали, словно полузатонувшее в болоте золото.
— Похоже, замок не раз перестраивать приходилось.
— Что? Как? Проходимцы? Точно, точно, во всех замках сидели проходимцы.
— При-хо-ди-лось, — поправил я не оборачиваясь, — каждый строил собственную башню.
— Ну-с, как я вижу, ты кое-что смыслишь в родовых замках, что ж, ничего удивительного, если вспомнить… — бубнил дед за моей спиной. — А что, собственно, с вашим? Загнали?
— Нет.
— Где-нибудь ведь и ваш стоял?
— В Моравии. По слухам, неподалеку от Фрейберга. В первую Тридцатилетнюю войну христианского мира, о которой ты как раз вел речь, его спалили и сровняли с землей.
— Да, беда липнет к человеку как смола.
— Смолу при этом тоже пускали в ход. Кстати, я что-тоне пойму, как Иенач, Колана и компания так вот вдруг смогли ворваться в кромешной тьме в этот замок.
За моей спиной скрипнул шезлонг.
— Вот ты частенько заезжаешь к нам, а уж твоя Роксана младенцем тут живала, и ты все еще не знаешь, где Ридберг. Тот замок, на скале, Каменное гнездо. Гнездо на камне, сразу видно. А Ридберг вон там, наискось от нас, и гораздо южнее.
Я ткнул в указанном направлении.
— Продолговатая крыша в долине?
Гинденбурговские усы деда щекотнули мне щеку.
— Нет, это больница. Вот там, вдалеке меж холмов, это и есть Ридберг, где они Помпеуса… Вот тот с караульными башенками, что в кроваво-оранжевом свете мерцают точно упрятанное в болоте сокровище. Точно золото Малютки Рейна.
Занятно. Куят сравнил лунные блики с «затонувшим» золотом, как мысленно сделал и я. Он вновь расположился в шезлонге, а я так и стоял на своем посту. На всей долине, залитой светом взошедшей лупы, лежал жутковато-мрачный отблеск «затонувшего» золота, и я, невольно поддавшись колдовским чарам этого мгновения, оказался внезапно вне времени, в днях минувших. Но то была всего-навсего заминка, оттяжка событий дней нынешних, того сообщения, что ждет меня еще СЕГОДНЯ. Всего-навсего прогулка, возвращение в историю средних веков, события которых никого ныне не волнуют. Или все-таки волнуют? Я вспомнил странно-торжествующую улыбку, какой курортный врач Тардюзер — это образцово-показательное детище альпийской цивилизации, отметил диковинные, правда, похороны адвоката, вспомнил его намек на старинную семейную вражду, в котором слышался отзвук давней католическо-протестантской распри.
— А в том деле не была ли замешана медвежья лапа?
— Ну, конечно. Но
Я передал Куяту замечание врача о том, что медвежья лапа в последний раз справилась с павлиньим хвостом, и Куят ответил, что да, Тардюзеры в родстве с семейством Планта. Да, кое-где в Граубюндене древние родовые связи еще сохраняются, как в Сицилии или на Корсике. Только в республике, славящейся наилучшим демократическим государственным устройством, жажду кровавой мести не утоляют убийством, а хранят веками в сердце.
— Н-да, но в Куре на масленице в году тысяча шестьсот тридцать девятом ее, эту жажду кровавой мести, утолили в развеселом трактире «Пыльная шляпа».
