Охота на ведьму полностью

Темноволосая расстегнула его куртку и пиджак, выдернула ему рубашку из штанов и принялась его целовать, а белокурая попыталась снять с него штаны. Генрих застонал. Как бывает только во сне, он чувствовал прикосновение тонких пальцев к телу, повсюду, и при этом видел, как Берчи и Ганс стоят в комнате, широко расставив ноги и выжидая. Они ухмылялись, щелкали языками, делали непристойные жесты.

– Давай, давай, малыш! – подбадривали они его. – Задай жару этим шлюхам!

И вдруг все закончилось. Странное тепло схлынуло, и Генриха затошнило от красных губ, бабьего запаха, мясистых грудей темноволосой.

– Ой-ой, – воскликнула она. – Что это такое случилось? Наш жеребчик сдулся!

Грудастая потянулась к его промежности, но Генрих отбросил ее руку и сумел высвободиться от хватки обеих шлюх. Дрожа, он натянул штаны и, насколько мог, привел одежду в порядок. При этом он слышал, что кричит, но собственный голос доносился до него будто со стороны:

– Оставьте меня в покое, грязные блудницы!

Он бросился бегом из комнаты, метнулся через зал харчевни и, слепой от слез, все еще будто слыша насмешливый хохот баб и Долговязого Берчи, помчался домой, словно за ним гнался сам дьявол.

Селеста, середина апреля 1485 года

После повечерия настало время тишины, и даже конверзы[116], выполнявшие работы в монастыре, должны были соблюдать молчание.

Генрих всегда радовался этому времени дня, приносящему покой. Обычно он на два-три часа либо удалялся в свой кабинет, либо сидел в монастырской библиотеке, читая или делая заметки с бокалом красного вина.

Сегодня он предпочел укрыться в своей комнате, надеясь избежать любого общества, в том числе брата Мартина, любившего проводить часы тишины в библиотеке. Покашливания или шороха пера его собратьев было бы достаточно, чтобы отвлечь приора от записи собственных мыслей. Дело в том, что еще в начале лета он хотел отправиться в Рим и представить столь благосклонно отнесшемуся к нему папе Иннокентию свой план по созданию отдельного ордена, чьей задачей станет борьба с ведьмами. А чтобы добиться папского благословения, нужно было подготовить весомые аргументы. В конце концов, успехи в Констанцской епархии были лишь каплей в море. Нужно привлечь пристальнейшее внимание понтифика к проблеме ведовства! Еще слишком многие преграды Генриху предстояло преодолеть на своем пути, ведь его видению противились как некоторые епископы, так и светские власти.

Крамер беспокойно сновал по кабинету, время от времени подходя к пюпитру, записывая одно предложение и тут же вычеркивая его. Затем он отхлебывал вина, писал снова… «Лучше всего поехать в Рим чуть раньше, – устало подумал он. – И по дороге проверить, все ли в порядке в Тироле». От собратьев по ордену, живших в этой церковной провинции, Генрих знал, что там кишмя кишат ведьмы и колдуны.

– Ха! – воскликнул он, нарушая воцарившуюся в комнате тишину, и тихо забормотал себе под нос: – Вы обо мне еще услышите, вы все, сомневающиеся! И ты, Якоб Шпренгер! Никто больше не посмеет становиться на моем пути, с моими полномочиями, дарованными буллой о ведовстве! Никто не посмеет перечить мне теперь, когда понтифик на моей стороне! А кто из вас станет отрицать существование ведовского заговора, сам вскоре будет прозван еретиком!

Вновь подойдя к своим записям, Крамер вдруг осознал, что написал какую-то несуразицу. Ему просто не удавалось собраться с мыслями и четко сформулировать свои намерения. Быть может, ему не шло на пользу и крепкое вино, которым он начал наслаждаться еще за ужином.

К сожалению, то же самое происходило и вчера, и позавчера.