На вид лет тридцать, худенькая, невысокая. Волосы тёмно-каштановые. Черты лица довольно правильные, но скулы широковаты, нос несколько длинноват, разрез глаз какой-то слегка восточный. Кого-то напоминает? Да, было что-то такое в её облике от Карлы Бруни и немецкой англоговорящей певицы из 1980-х Дженнифер Раш. И чисто автоматически сделав последний вывод и вспомнив, что некогда уже допускал подобные сравнения в отношении именно этой физиономии, я наконец понял, где и когда именно встречал эту мамзель. Что сказать – тесны оказались перекрёстки времён, причём даже больше, чем можно было предположить. Я никогда бы не подумал, что пресловутая «хронопереброска» и всё, что с ней связано, настолько похожи на обычную деревню, где все и всё про всех знают и постоянно сталкиваются в узком переулке, сцепляясь коромыслами или оглоблями… Хотя вряд ли подобная встреча была запланированной – скорее, просто совпадение… Вот уж кого не ожидал здесь встретить – боевую подругу, тоже из 1962 года, вот только совсем другой реальности… Чего же она-то тут забыла?
Видя мой оценивающий взгляд, связанная бабёнка продолжала мычать и энергично мотать головой, явно пытаясь что-то сказать…
Подумав с минуту, я всё-таки вынул тряпичный кляп из её рта. А вот развязывать пока погодил. А то, знаете ли, бывали случаи – если булавкой в сонную артерию не ткнёт, то уж когтями в рожу вцепиться может как не фиг делать…
– Je dois savoir ce qui se passe ici? – спросила женщина на том же галльском наречии, громко и с облегчением выдохнув ртом воздух.
– Хочешь знать, что происходит? – сказал я по-русски (дамочка этому очень удивилась). – Значит, так, мадам, – орать и звать на помощь не стоит, здесь всё равно больше никого нет. И можешь не представляться, красавица, я и так всё про тебя знаю. Твоё имя – Клаудия Воланта, а по маме – ещё и графиня Заклюева, хотя, честно говоря, в Российской империи графских родов с подобной фамилией отродясь не было. И по-русски ты, подруга, говоришь не хуже меня. Или будешь спорить и утверждать, что я ошибаюсь?
Вот это была сильная сцена, прямо-таки «по Станиславскому», словно сильный удар по лицу. На её стремительно побледневшем и осунувшемся лице за минуту отразилась сложнейшая гамма чувств – невероятное удивление сменилось смятением, быстро перешедшим в испуг. Ну да, испугаешься тут… Ведь действительно, откуда это первый же встреченный ей русский солдат (я даже и не сомневался в своей «первой встречности») может знать, кто она такая? Безошибочно опознав вот так, с ходу, едва увидев? Сдаётся мне, что впечатлительная дамочка сразу же начала подозревать обо мне и о себе незнамо что…
– Да… То есть нет… То есть да, спорить я не буду… И вы действительно совершенно верно назвали моё имя… Но, чёрт возьми, откуда вы меня знаете? Я, хоть убейте, не помню, чтобы мы когда-нибудь встречались…
Да, говорила она по-русски вполне чисто, и голос по сравнению с тем, позапрошлым, разом не изменился совсем…
Вместо ответа я глубоко вдохнул и, коротенько и чётко, как на партсобрании, рассказал некоторые страницы её биографии, очень надеясь на то, что в этой реальности всё-таки мало что поменялось. И, как выяснилось по её кратко-удивлённым репликам, сопровождавшим этот мой рассказ, угадал, хотя и с небольшими вариациями. Дочь шестнадцати лет, по имени Ирен, у неё действительно была. Только фамилия её здесь была не девичья, «Воланте», а «Ла-Тремуй» (в царской России это произносилось бы как «Тремуйль», или типа того), поскольку её объевшийся груш муж, бывший полкан французского Иностранного легиона, по имени Робер, ветеран вдребезги проигранной такими, как он, Индокитайской кампании, здесь был вполне себе жив.
Разумеется, болтать что-нибудь про то, как мы на пару лазили по радиоактивным пустошам Англии, выбирались из севшей на брюхо «Дакоты» или тырили гранаты для атомных гранатомётов «Дэви Крокет» в жёлтой, жаркой Африке, было совершенно бессмысленно, как и рассказывать, к примеру, про то, как мы, сугубо ради получения удовольствия, совокуплялись с ней в том отеле, в славном городе Бамако. Здесь-то ничего этого и близко не было, и в её памяти сведения о подобном отсутствовали напрочь. И очень жаль, потому что нельзя было спросить – от неё ли исходил приказ тем ребятишкам пальнуть мне в спину, или она тогда всё-таки осталась ни при чём? А то некий осадочек с того раза всё-таки остался…
– Не представляю, откуда вы всё это можете знать, – сказал здешний вариант Клаудии. Теперь на её лице был написан не испуг, а снова безмерное удивление…
– И, кстати, кто вы вообще такой и что здесь делаете? – тут же спросила она. На моё фамильярное обращение на «ты» она, похоже, никак не отреагировала, но мне при этом «выкала». Какая-то гипертрофированная, буржуазная вежливость или расчёт на снисхождение, раз уж действительно влипла?
