Неудачное было их возвращение. Не стало великого князя Симеона Иоанновича, благословившего их на трудный и опасный поход. Но черная смерть не спрашивает… Она взяла не только самого князя, но и оставшихся его детей. Великое княжение упало на плечи тихого, милостивого и слабого здоровьем князя Иоанна Иоанновича. Он был далек от дел своего старшего брата. Никогда даже не мечтал занять это кресло. И оно свалилось нежданно-негаданно. Поэтому тихое возвращение князя Пожарского, боярина Кобылы и боярина Осляби ничего ему не говорило. Да и винить его нельзя. Дело было весьма деликатным, таинственным, скрытным. Знавший об этом преподобный Сергий, понимая всю ответственность за разглашение этой тайны, молчал, как рыба, не посвящая в тайну даже митрополита.
Но добытчики чаши, зная, какой глубокой тайной окутана их поездка, понимали, что без зова к великому князю и без благословения преподобного открыть ее не имели права. Ни благословения, ни зова не было. И, прождав первые месяца, дальше жизнь пошла по домашнему руслу.
Давно Пожарский не слышал такого тревожного звона: «Что это? Татары напали, аль князь тверской?» О Иоанне Иоанновиче почему-то он не подумал. Знал, что князь слаб здоровьем, но что так рано может уйти из жизни, не допускал. Он хотел послать старшего сына Василия, узнать, в чем дело, да вспомнил, что тот только что уехал в Москву погостить несколько дней у своего друга Димки, княжича Дмитрия. Пришлось кликать Федора. Когда тот появился, запыхавшийся, отец попросил его:
– Сбегай, Федя, узнай, что стряслось.
Боярина Кобылье колокольный звон застал в светелке, где он, держа на коленях дочку Аню, играл с ней. Рядом любимая Айни что-то вязала, бросая нередкие любимые взгляды на них. Поглядывая на супруга, она заметила в его темных волосах седину и подумала: «А он стареет». Тревожный звон нарушил их домашнюю идиллию. Отец снял с колен дочь и колокольчиком вызвал дворского. Когда тот появился, он сказал ему:
– Ступай, любезный, узнай, че стряслось.
И почему-то вспомнил о чаше и как они поступили с ней после своего возвращения. Он хорошо помнил, что еще на корабле решили ехать вначале к преподобному Сергию и сдать это бесценное сокровище. Преподобный, увидев внезапно появившуюся в монастыре троицу, сразу узнал их и, подхватив длинные полы рясы, бегом ринулся им навстречу:
– Живы! Живы! Слава Те, Господи! А я уж и себя стал ругать, посчитав, что послал вас на погибель. А вы живы! – и с каждым лобзался, как это делают простые русские мужики, выражая сердечную радость. Излив свои чувства, он повел их в монастырь. По дороге Роман спросил про Пересвета.
– Да он в Любутске, – поворачиваясь к Роману, ответил тот, – Пересвет часто бывает там. Твои старики молодцы, ждут тебя.
Такое было приятно слышать, и Роман даже повеселел.
Когда Роман достал из мешка чашу и поставил на стол перед священником, они увидели, как изменилось его и без того чистое, непорочное лицо. Надо иметь внутри то, что дает понимание, даже скорее ощущение, святости стоящей перед ним чаши. Что видит обычный глаз, глядя на нее. Чаша, как чаша. А преподобный, исполненный мудрости, увидел в чаше лик невидимой связи земного поклонения предмету высшего почитания божественной деятельности. Он распростер перед ней ниц и долго так лежал. Гости посмотрели друг на друга и тоже легли. Когда он поднялся, чтобы молиться, поднялись и они. И стали молиться.
Наконец, эта процедура была закончена. Сергий спросил:
– Кто первый взял чашу в руки?
Пожарский и Кобыла указали на Романа. Преподобный посмотрел на него и мягким голосом произнес:
– Бери святость и иди за мной.
Они вернулись нескоро. Когда пришли, преподобный сказал:
– Вы совершили великое чудо и вам воздастся. Но отныне, кроме меня и его, – и указал на Романа, – никто не будет знать, где она хранится. Всевышний послал ее нам. Это великое счастье. Но счастье перестанет быть счастьем, если мы будем на каждом шагу кричать об этом. В священной жизни положены требы. Поэтому заклинаю вас все хранить в глубокой тайне. Бояться о том, что она попадет в чьи-то руки, не надо. Бог все видит и знает, кому она достанется или где ей храниться. Положимся на него. Все заверили, даже поклялись, что так и будет. Как показала жизнь, то были люди слова.
Вернувшиеся Федор и дворской принесли горестную весть. Федор крутнулся на месте и со словами: «Побегу к Димке!» – был остановлен резким голосом отца. Федор испуганно оглянулся. Отец уже спокойно пояснил:
– Ты бежишь не к Димке, а к великому московскому князю Дмитрию Иоанновичу. Усвой это, сын мой!
Тот кивнул и исчез за дверью.
Не сговариваясь, Пожарский и Кобыла встретились в палатах почившего великого князя. Там уже толклись воеводы Федор и Иван, бояре Алексей Босоволоков, Иван Рыбкин, Борис Семенов, Федор Хлебович, Михаил Александрович, Василий Окатьевич, Аманий Окольничий. Потолкавшись у постели, они перешли в светлицу. Разговор начал старейший боярин Федор Хлебович.
– Жаль, нет митрополита, – проговорил он, – думаю, пошлем за ним нарочного. Он в Твери.
Все закивали головами.
