До того как он закрыл дверь «газика», я всё-таки успел услышать, что радиопостановка к этому времени уже закончилась – надо полагать, Мальчиша-Кибальчиша таки схоронили на зелёном бугре у синей реки, поставив над могилой большой красный флаг. Ну и далее по тексту – привет покойному Мальчишу от пароходов, самолётов и паровозов и салют от пионеров. Не дай бог никому удостоиться подобного погребения…
В общем, теперь радио «Маяк» (или как оно у них здесь называется?) передавало песню про «необъятную дорогу молодёжную» из старой кинокомедии «Волга-Волга».
– И вам не хворать, – пожелал я в спину майору. Судя по всему, он этих моих слов не услышал, поскольку не обернулся.
Дальше мне пришлось изрядно поработать в поте лица, перетаскивая в джип горячие канистры с водой и бензином и доливая расходный топливный бак и радиатор.
Десантники не мешали мне, но и не помогали. У них хватало других дел, поскольку они явно собирались присвоить и родезийский, и югославский автотранспорт.
Клава, которую всё так же не отпускала депрессия, опустив голову (начисто забыв и про платок, и про пробковый шлем), сидела за баранкой с самым что ни на есть отрешённым видом.
Вечерело, солнце медленно сползало по небосклону всё ниже, и окружающая пустыня приобрела несколько красноватый оттенок. Тени от любых предметов стали гуще и длиннее.
– Готово, – сказал я, завинтив пробку бензобака.
Клаудия молча завела мотор, и мы тронулись с места под пристальными взглядами советских военных, которые были буквально со всех сторон и могли спокойно пальнуть нам хоть в спину, хоть в лоб. Но, как видно, такой команды им отдано не было…
Когда мы наконец отъехали километров на пять и об аэродроме стал напоминать только негустой дым у горизонта, Клава неожиданно остановилась и вдруг, с места в карьер, зарыдала, упав грудью на руль.
– Он мне… mon pire caucheman… лезвие ножа к горлу… vous essayez de me descendre… одно движение… зарезал бы, – всхлипывала она, мешая русские слова с французскими и размазывая обильные слёзы по сразу же утратившему привлекательность лицу. И здесь я, приглядевшись, заметил у неё на шее свежую царапину, видимо, оставленную лезвием ножа того самого Васька. Действительно, одно его движение – и я бы сейчас с дорогой Клавой не беседовал…
– А чего же не зарезал? – уточнил я.
– Этот их старшина крикнул, чтобы он погодил меня кончать…
– И?
– И он погодил…
– Замечательно, значит, я его вовремя предупредил…
– Кто? Ты?! Кого?
– Старшину.
– А если бы не предупредил?
– Тогда, как говорят у нас, не судьба… Да не реви ты, ради бога…
В этом месте Клава вдруг перестала рыдать. Так же резко, как и начала.
– Ну и что, живы, и ладно? – уточнил я.
– Думаешь, этим русским можно верить? – спросила моя спутница. И тон у неё при этом уже был вполне деловой, без тени истерики.
– Не думаю, чтобы им было выгодно нас просто так прихлопнуть. Имели бы такое горячее желание – уже давно убили бы, обшмонали и закопали. И, кстати, нам-то как раз выгоднее взаимодействовать с ними. Поскольку завтра на той, недостоверной базе этих родезийцев и африканеров вполне может оказаться несколько десятков. При этом все они профессионалы и вооружены до зубов. Тут мы, даже если твои ребята подтянутся, можем без посторонней помощи не справиться…
– Ну, как скажешь, – сказала Клава и включила двигатель.
В молчании мы проехали ещё несколько километров. Потом она вдруг сказала, что больше не может вести машину, поскольку у неё всё внутри трясётся. Я не стал спорить и пересел за руль.
Как без видимых ориентиров ездить по пустыне, я не очень представлял, но Клаудия объяснила, как выдерживать нужное направление, используя карту и компас.
Потом она велела разбудить себя, когда начнёт темнеть. Расстелила поверх канистр в кузове джипа брезент, прилегла на него и заснула, как провалилась.
Звук заводимого мотора не разбудил её, видать, действительно сильно перенервничала.
Ну а я поехал, устроив себе, так сказать, индивидуальный заезд этапа гонок «Париж – Дакар». Часа два с лишним я гнал по однообразной пустыне (всё те же холмы, дюны, редкие проплешины местного саксаула и на какие-то секунды попавший в поле моего зрения остов очень давно сгоревшего грузовика) в сторону обозначенной на карте «точки встречи».
Момент, когда стало темнеть, я, скажу откровенно, проморгал, зато понял, что те, кто говорит или пишет о том, что в экваториальных широтах это происходит почти мгновенно, правы на все сто. Действительно – раз, и темнота. Словно лампочку погасили.
Ориентироваться в пустыне в тёмное время суток я не рискнул. Поэтому, не включая фар, дисциплинированно остановился и растолкал Клаву.
Когда она, хоть и не сразу, проснулась, я понял, что её настроение заметно улучшилось. Она умыла лицо (я полил из всё ещё горячей канистры) и села за руль.
Включив фары, мы ехали ещё с час, и как Клава при этом ориентировалась, я даже не представлял.
