Сквозь мельтешащий перед глазами снег стало видно примерно десятиметровую траншею, если не полного, то близкого к полному профиля, явно отрытую здесь еще до зимы. Ближний к нам конец траншеи заканчивался пулеметной позицией, где из-под белого то ли чехла, то ли простыни торчал характерный цилиндрический кожух «максима». Поскольку пулемет стоял не на бруствере, а за ним, но все-таки имел щит и колеса, он явно был на дореволюционном, четырехногом станке Соколова. Другой конец траншеи упирался в основание некоего, слегка возвышающегося над снегом то ли холмика, то ли насыпи. Похоже, именно там и была входная дверь блиндажа, из печной трубы которого лениво уходило в небо тепло в виде почти невидимого визуально из-за снега дыма.
Между пулеметной позицией и блиндажом в траншее маячила одинокая фигура в белом маскхалате с поднятым капюшоном и винтовкой за плечом. Явный часовой. Стало быть, хоть нападения они здесь явно не ждут, караульную службу все-таки несут исправно.
Что-то в этом часовом меня сразу же смутило. Приглядевшись я понял, что именно – на его груди висела небольшая прямоугольная сумка из брезентухи цвета хаки. Причем под брезентом внутри сумки просматривалось нечто твердое и гофрированное. Далеко не сразу, но до меня дошло, что это противогазная сумка британского образца. Причем носимая часовым в четком соответствии с требованиями тех же британских уставов.
Ни у одного ранее встреченного мной за трое суток в этих местах финского солдата я ничего подобного вообще не видел. Интересно, на буя ему вообще противогаз? Применение отравляющих газов при отрицательных температурах – вещь не особо реальная в принципе. Относительно морозоустойчивый зарин и прочие «ви-эксы» появятся здесь (а если точнее – то в Дриттенрайхе) лишь через несколько лет, под конец Второй мировой, правда реально их никто и никогда так и не применит (и слава богу!). К тому же против этих нервно-паралитических ОВ один противогаз не очень-то поможет, тут даже не факт, что и полный, армейский ОЗК спасет. Спрашивается – и что, черт возьми, может значить этот противогаз? Конечно, занятный казус, но с некоторых пор я отлюбил подобные непонятки.
– И сколько их там, по-твоему? – шепотом спросил я у Кюнста.
– Человек восемь-десять, включая часового, и, похоже, у них к этому блиндажу протянут полевой телефон, – ответил он скучным тоном бухгалтера. Н-да, людобойство – это, как ни крути, тоже учет.
– Вдвоем справитесь? Только одного нужно обязательно живым. Не знаю, как вам, но лично мне без «опроса свидетелей» дальше идти как-то ссыкотно…
– Справимся.
После этого мы вернулись к остальным. Там я и Кюнсты освободились от лыж и палок (мешки и прочие причиндалы из будущего Смирнов и Кузнецов снимать не стали). Я популярно объяснил лейтенантше Заровнятых и Объекту с примкнувшим Шепиловым, что впереди нас финский блиндаж и пока непонятно – то ли это просто пост, то ли огневая точка. В общем, мы с разведчиками пошли туда брать «языка». Соответственно, поскольку эта троица была не способна помочь нам в столь деликатном деле, я велел им оставаться на месте, стеречь наши лыжи и наблюдать. Лейтенант Заровнятых – за старшего. Как-то реагировать я разрешил им только, если начнется стрельба. Если же никакой стрельбы не будет – сидеть на месте до тех пор, пока кто-нибудь из нас троих за ними не вернется. Главное – не нервничать и никакой самодеятельности! По-моему, они меня поняли.
Далее мы ушли и немного отойдя, разделились. Кюнсты, чей алгоритм действия я даже не пытался понять и просчитать, тихо и незаметно удалились, пропав в снегопаде, который стал заметно реже.
Я же дополз до того места, откуда только что наблюдал за блиндажом, и залег там, приготовив ППД к возможному бою.
Как я уже успел заметить, лежать на снегу – удовольствие сильно ниже среднего, поскольку это, как минимум, холодно. Уж не знаю, как снайперы умудряются сутками лежать в этих самых сугробах и не отморозить себе чего-нибудь. Профессиональная выучка это то, чего у меня в данном случае не было.
