В дальнем правом углу блиндажа топилась большая железная печка с толстой трубой. На ней стоял словно материализовавшийся с каких-то дореволюционных фотографий пузатый кофейник и парящая кастрюля без крышки. В кастрюле, похоже, кипел какой-то суп. В середине помещения – длинный стол из толстых струганых досок. Над столом, на вбитом в потолок крюке – освещающая блиндаж керосиновая лампа в облегчающей переноску толстой проволочной оплетке. На дальнем конце стола приоткрытая жестяная коробка с полевым телефоном, провода от которого тянулись по полу к дверному косяку и далее, видимо, наружу.
Еще на столе были горка винтовочных патронов, семь пустых эмалированных мисок, ложки, отдельно – миска с короткими и толстыми сосисками явно домашней выделки (или это у них такая колбаса?), нож, десятка полтора кусков толсто нарезанного серого хлеба, кружки с чем-то светло-коричневым, судя по запаху, с какао. Что, выходит, мы им обед обломали?
У стола стояло в беспорядке несколько табуреток, дальше, от пола до потолка – шесть пар дощатых, двухярусных нар. На четырех из них постелей не было – одни голые доски, на остальных подушки, тюфяки и вытертые шерстяные одеяла больничного вида. Ну и кроме того – уже очень специфическое дополнение к стихийно сложившемуся натюрморту (ну или пейзажу). Кроме сержанта, о тело которого я запнулся входя, – еще пять трупов в пьексах и серых старомодных мундирах, чем-то похожих на кайзеровскую армию. Двое без кителей, в сероватых нижних рубашках, у одного бриджи на ярко-красных подтяжках. Два тела лежало на нарах, откуда они, похоже, не успели встать, еще двое между нарами. Один сидел на полу, привалившись спиной к стенке и уронив голову на грудь. У этого на воротнике мундира и в углу рта были видны невнятные потеки и брызги свернувшейся крови. Раны остальных в глаза не бросались. Что сказать – приятно иметь дело с чистой работой. Называется, собирались пообедать, а пришлось помирать.
В центре композиции, расставив ноги, стоял Смирнов, полностью одетый и даже с рюкзаком за спиной, но без СВТ, которую он аккуратно поставил к стеночке. А перед ним, на табурете, сидел в крайне неудобной позе седьмой финн, взятый, как я и заказывал, живьем. Руки связаны за спиной, ноги в серых галифе тоже умело прихвачены вязками ниже колен. Во рту кляп, свернутый то ли из подвернувшегося носка, то ли из чего-то, типа полотенца. Как и все здесь, пленный был обут в пьексы. Явно расслабившийся пленный был без кителя, в расстегнутой чуть ли не до пупа серой рубашке с нагрудными карманами и погонами. На этих самых погонах я рассмотрел по одной угловой нашивке и той же пехотной эмблеме в виде льва с мечом. Стало быть, капрал. Довершала картинку грубая деревенская физиономия, светлые, растрепанные (то ли спал, то ли пытался сопротивляться) волосы и диконепонимающие глаза навыкате.
Пока я снимал с рук перчатки и с интересом разглядывал пленного, Кузнецов взял откуда-то из-за двери свою самозарядку и без каких-либо команд вышел на мороз. Надо полагать – бдить недреманно, то есть наблюдать за обстановкой. Уважаю…
И вновь мне в глаза бросилась та же интересная деталь – противогазы. Четыре штуки лежало в углу, рядом с несколькими парами лыж, а еще пара сумок – рядом с нарами. Намордники были такие же, как и у часового в траншее, английские. Неужели я что-то упустил, и наш заклятый друг Маннергейм всерьез готовится к применению отравляющих веществ? Но почему именно здесь и сейчас? Чего-то тут не сходилось.
В общем, все финны, кроме одного, были убиты, но крови при этом пролилось как-то мало. Странновато.
– Чем это вы их? – спросил я Смирнова.
– Флексы, – ответил тот столь буднично, словно все в этом блиндаже не были зарезаны, а фатально отравились грибами или несвежими консервами.
– Чего-чего? – не понял я. Действительно, не понял, без дураков.
– Флексы, они же «Flexibel Klinge», или «гибкие лезвия», – скупо пояснил Смирнов.
От его делового тона повеяло каким-то прямо-таки смертным холодом, и я даже не стал спрашивать, что это за такие «гибкие лезвия». Уж больно угрожающе звучало само их название. Ну его на фиг, еще приснится потом некстати.
– Этот цел? – кивнул я в сторону раскорячившегося на табуретке белобрысого капрала.
– Цел.
– Ты с финского на русский и обратно сможешь переводить?
– Да.
– Замечательно. Тогда кляп ему вынь. Только осторожно, а то, чего доброго, укусит.
Кляп был вынут, но кусаться или активно возражать по поводу своего нынешнего состояния (в мои времена какой-нибудь попавший в подобный переплет тупой янкес начал бы немедленно орать о том, что он американский гражданин и за ним немедленно пришлют авианосец или аэромобильную бригаду, ага, щас) ошалевший финн не стал. Вместо этого он сначала выдохнул, а затем глубоко вдохнул. Было видно, что ему, мягко говоря, хреново. Он явно не понимал, как его умудрились столь быстро и качественно спаковать.
– Hauluatko elaa, Mulkuvisti? – спросил я пленного.
– Kylla, – ответил он, от чего-то совсем не удивившись, что я назвал его ушлепком. То есть ушлепок действительно хотел жить.
