Самкин получил стресс и теперь добавлял дыма тонкой сигаретой. Как и я, он был весь перепачкан землей. О том, что случилось непоправимое, я понял, когда Коба заорал, заговорил по-грузински и упал на колени.
Я и Самкин, выплюнувший сигарету, рванули к Кобе, который тряс упавшую сосну. Вскоре стало ясно, что ствол рухнул на Джигу, впечатал его в землю, раздавил рюкзак. Самкин сел на корточки, дотянулся до шеи Джиги, кивнул:
– Пульс есть, но слабый.
– Что ж вы стоите? Помогите мне! – заорал Коба, силясь поднять ствол.
Я очень надеялся, что жадность спасла Джигу, и удар смягчил рюкзак. Мы с Самкиным чуть не крякнули, поднимая ствол, Коба за руки вытащил напарника и не рискнул его переворачивать, закрыл лицо руками, как маленький ребенок, который пытался спрятаться от страшного. Джига зашевелился, забулькал, мы с Самкиным выдохнули с облегчением, перевернули его…
И поняли, что он зашевелился не потому, что приходит в себя – Джига умирал, на груди расползалось красное пятно, на губах пузырилась пена. Коба все так же стоял, не отводя рук от лица. Затем посмотрел на мир сквозь расставленные пальцы, метнулся к напарнику и проговорил:
– Что же вы стоите? «Гематоген» ему, быстро!
Самкин бросился выполнять просьбу, а я не спешил, потому что это было бесполезно: без операции не обойтись, потому что ему поломало ребра, и они пробили легкие.
Вот еще один недостаток командной работы в Зоне: твоя жизнь зависит от напарника, ты привыкаешь к нему, мало того, начинаешь его воспринимать как часть себя.
Казалось бы, что мне тот Джига – просто попутчик, еще одна смерть, а как будто родственника потерял. В большом мире я ни за что не стал бы водить дружбу ни с Джигой, ни с Кобой, но тут выбора нет, и все его выверты, все странности и даже скопидомство стали близкими.
Я принялся себя мысленно утешать, что парень умер молодым и никогда не почувствует дыхание смерти у себя за спиной, которое сейчас гонит меня к Дмитрову, но помогало это слабо. Невозможно привыкнуть к смерти. Даже если ты сотрудник хосписа, страдания знакомого не оставят тебя равнодушным.
Коба старался вернуть напарнику жизнь, вкладывал ему в руку, сведенную судорогой, артефакт, говорил на языке, который мы не понимали. Самкин, разведя руки в стороны, стоял поодаль, я предпочитал не вмешиваться.
Не прошло и двух минут, как Джига затих. Коба сидел рядом и качал его голову, безвольно мотающуюся по коленям.
– Был бы Труба, он похоронил бы, – с сожалением сказал Самкин. – Какой-то неудачный у нас поход. Сначала Труба, теперь, вот, этот парень.
Коба молча встал и ушел, мы с Самкиным сняли рюкзак Джиги, я достал оттуда саперную лопатку, Самкин взял свою, и мы принялись копать яму, чтобы предать тело земле. Коба не стал прощаться с напарником, наблюдал за нами издали. Пришел он только, когда тело, положенное в спальный мешок вместо гроба, скрыла земля, сел на четвереньки и принялся шевелить губами, искоса на меня поглядывая, будто винил меня в этой смерти.
Хотелось сказать ему, что Джига пренебрегал мерами безопасности и получил такую дозу радиации, что все равно умер бы, но медленной и мучительной смертью, или ходил бы по лезвию ножа, играл бы со смертью в прятки, как я, но любые мои слова сделают только хуже, потому я молчал.
Рюкзак Джиги тащили по очереди, чтобы спрятать в ближайшем поселке и на обратном пути забрать воду, еду и патроны.
В Зоне сложно с питьевой водой, потому приходится брать с собой до десяти литров, что ограничивало в скорости. А если прибавить сюда патроны, еду, вещи, оружие и контейнеры, вес рюкзаков получался сорок – пятьдесят килограммов. По мере того как в походе иссякали силы, рюкзак становился легче – расходовалась вода, еда и патроны. Получался своеобразный сброс балласта.
Теперь на воде можно не экономить.
– Что-то мне не хочется идти дальше, – поделился мыслью Самкин. – Нас слишком мало осталось для такого дальнего похода.
Мне и самому больше хотелось переждать полосу невезения, и я подумал, что, наверное, придется возвращаться в Институт, но судьбоносное решение принял Коба:
– Нет уж, я хочу пройти этот путь до конца, чтоб его смерть не была напрасной, тем более, мы прошли почти полпути, до дмитровских болот рукой подать… Химик, ты в Дмитрове бывал?
– Бывал. Еще до того, как вокруг появились болота. Обычный город в Зоне… Если можно так сказать о каком бы то ни было городе в Зоне. Со своей тайной, с троллейбусом, который каждый вечер приезжает на одну и ту же остановку. Наверное, он до сих пор приезжает.
– Настоящий? – оживился Самкин.
– Пойди, проверь. Мне как-то не хочется.
Словно повинуясь команде, Самкин отряхнулся, надел рюкзак, взял рюкзак Джиги и потопал на восток, мы поплелись за ним. Или мне показалось, или его лицо снова стало землистым и неподвижным, как у молчаливых сталкеров, которые околачиваются в третьем круге и охраняют непонятно что непонятно от кого.
Только когда миновали метров сто, до меня дошло, что логичнее немного вернуться и оставить рюкзак в поселке, который мы недавно миновали. Самкин потряс головой, на миг «завис» и согласился со мной.
