«…Вот не надо, Авдий, цинизма, не надо пессимизма, не надо говорить, что ты все знаешь! Мы могли прожить тысячу лет благодаря одной чисто русской штуке, о которой почему-то умалчивают социологи и политики: все хорошее, великое, прорывное и самое полезное в нашей истории добивались «послы» трех российских народов друг в друга.
Пресловутые социальные лифты. Не надо на них вверх-вниз ездить. Каждый народ должен видеть себя в другом народе. Для этого и нужны послы. Так Шукшин, войдя в интеллигентскую тусовку, остался «послом» Алтайской деревни. Так генеральский сынок Суворов был своим для солдат – бывших крестьян. Так декабристы открывали школы в сибирских деревнях. Так маршал Жуков, начинавший скорняком, принес нам Победу. Так интеллигент Ушинский создал народный букварь для нескольких поколений…
…В Сибирь что ли уехать?»
Сашка открыл глаза. Минуту туманным взглядом глядел в давно не беленый, в трещинках и в паутинках, потолок, словно пытаясь разглядеть то, что никак не вспоминалось, а вертелось в голове назойливой и неуловимой мухой. Вдруг спину обожгло резкой болью… Ура! Вспомнил!!! Сашка, вернее, уже давно Александр Николаевич Кобылкин, мгновенно вскочил с кровати и, как был, в плавках, бросился в коридор своей квартиры в хрущевке к старомодному, советских времен, трельяжу. «У-у-у, проклятые плавки, чуть под монастырь не подвели», – на ходу подумал Кобылкин. Повернув голову через плечо, к зеркалу, он засветился блаженной победной улыбкой: через всю спину красной змеей с кровяными подтеками тянулся след от казачьей нагайки. Сашка схватил телефон и, изворачиваясь и пританцовывая, как змея в брачный период, принялся фотографировать собственную спину. Затем, не возвращаясь в комнату, принялся отправлять эмэмэску со следующим посланием: «Круглый! Ты проиграл, лопух!!! Двигай ко мне, срочно! Захвати йод и угадай, чем меня так погладили по спине?»
Александр Николаевич, моложавый, почти спортивного телосложения, тридцатилетний мужчина, сидел на корточках в коридоре и со счастливой улыбкой, не мигая, смотрел на себя в зеркало. Растрепанные, давно требующие рук парикмахера волосы, пара шрамов на лице, зарубцевавшиеся следы от чьих-то зубов на кулаках, нестриженные ногти, высокий, с глубокими морщинами у переносицы, лоб, большие, пронзительные, с зеленым отливом глаза и припухлые, как у капризного ребенка, губы выдавали в нем человека незаурядных умственных способностей, однако, как бы это сказать, творческого и равнодушного к бытовым социальным нормам и ценностям. Не яппи, короче, не хиппи, не интеллигент, не пролетарий, не мещанин, не фанатик большой идеи, а какой-то чисто русский самодостаточный разгильдяй, каковых уж и не осталось, почитай, в наших офисах.
Сам себе свое нежелание быть как все нормальные люди: семью заводить, карьеру делать, он оправдывал своими казацкими корнями, любовью к чистой науке и необходимостью спасать Россию. Деньги на пропитание он зарабатывал достаточно легко, квартиру ему оставила матушка, ставшая большой начальницей в Речпорту, а отец, военврач, давным-давно, когда Сашка был совсем сопливым, пропал без вести в Афганистане. И вот этот разгильдяй, которого прочили в аспиранты двое или даже трое профессоров с исторического факультета, этот «несвоевременный авантюрист», как в сердцах называла его родная мать, сидел теперь на корточках перед зеркалом и мысленно додумывал самый безумный план из всех, которые когда-либо собирался реализовать психически здоровый, не склонный к депрессиям человек.
– Боженька ты мой, Богородица и святой Никола! Еперный театр, мама миа, неужели я это сделал?! – прошептал Александр Николаевич, поднявшись перед зеркалом! – Я же говорил, – продолжил он, наклонившись к зеркалу и пытаясь пригладить торчащие в разные стороны вихры, – Я знал: физику – долой, алгебру – доло-о-ой! Уэллса – долой! Ну, дела-а-а-а! Я был в прошлом!!!
Оставим Александра Николаевича Кобылкина ожидать своего друга-родственника Евгения Романовича Углова, по прозвищу Круглый, тем более, что ему действительно нужно додумать самые щепетильные моменты по поводу портков и прочего белья в процессе перемещения во времени.
Все началось лет десять назад, когда морозным сибирским вечером, аккурат накануне экзамена к нему в дверь позвонил тот самый Женька Углов, вернее Круглый, он же Евген, он же Фельдшер, он же Повар, в зависимости от компании, в которой находился в конкретный момент времени.
– Томск замерз, а студенты и не заметили! Фиг ли, если сессия в Томске, то и апокалипсис пройдет незамеченным! – засмеялся коренастый, высушенный, почти без шеи самбист Круглый очередному афоризму собственного производства, доставая бутылку водки откуда-то из глубины огромной дубленки. – Извини, брат, девок нема, вон даже в бюстохранилище филфака – тишина и свет моргает, похоже, калориферы навключали студентки. Нет, чтобы нас с тобой позвать, такие морозы зазря морозят!
