Напрягая все силы, он заставил себя подняться и пойти на ватных ногах вслед за стреляющим из «Дегтяря», обезумевшим, смеющимся и матерящимся, проклинающим и прощающимся с белым светом никому не известным чумазым парнишкой… Самое страшное было потом. Кобылкина били, и незнакомая, но, судя по интонации, издевательская речь неслась со всех сторон. Запах крови вперемешку с перегаром и дымом бил в нос, а сам он стоял в этом окружении, словно в смрадном колодце, и никак не мог почувствовать боль от ударов. Вдруг он услышал резкий гортанный оклик со стороны, смех прекратился, немцы куда-то пошли быстрым шагом, а один из них передернул затвор карабина, уткнув его мерзко-холодное, как показалось Кобылкину, дуло ему в живот. В это мгновение своего сна Сашка вскипел и возненавидел себя. Его затопило страшное и совершенно реальное ощущение наступающего конца, ненависть к себе, которого так безнаказанно унижают и напрасно убивают, дикий стыд перед тем, чумазым… Он понял, что сейчас, от всего этого страха и напряжения он описается одновременно с выстрелами, и эта мысль как величайший позор – «обоссаться перед этой наглой рыжей мордой на своей же земле» заполонила всего Сашку. «С-с-сука-а-а, успеть бы-ы-ы» – одной рукой он расстегивал ширинку, а второй пытался остановить немца, чуть отворачиваясь в сторону с пульсирующей мыслью о том, чтобы не упасть перед этой рожей «обоссавшимся», что, безусловно, будет долго видно всем прохожим, пока солнце не подсушит его труп…
С первыми судорогами переполненного мочевого пузыря, собственно, Кобылкин и очнулся в своей квартире.
Тем не менее потрясающе реалистичный сон тоже оказался лишь прологом невероятного, священного для томичей Дня Экзамена…
– Александр Николаевич, ну сколько можно! – седой, сморщенный, высохший профессор, у которого только взгляд ясных глаз был живым и молодым, подвинул зачетку Кобылкина к себе. – Вы один остались, сколько можно готовиться, и потом, время, время… Давайте пытаться…
Сашка Кобылкин, не в силах отделаться от всех этих снов и приключений, сел напротив профессора, посмотрел на него, призывая на помощь все искусство студенческих уловок и экзаменационного кокетства, которое нужно мастерски напустить на мастера разоблачения студентов и… Вдруг что-то сорвалось – и из него вылился весь его сон в виде рассказа, с начала до конца, от первого лица… Когда он остановился, то подумал, какую ересь он нес профессору, какую не относящуюся к исторической науке жуть и банальщину, как глупо он выглядел…
– Как к вам попала рукопись бесфамильного лейтенанта? – медленно, впиваясь глазами в Сашкино лицо, спросил профессор. – Или вы добыли мою монографию в издательстве? – несколько облегченно и, как показалось, с надеждой спросил он. Вот в этот момент Кобылкин не растерялся, инстинкт студента сработал. Он, как сама невинность, покраснев, потупил взор и, смущаясь, как невеста в загсе – начал блеять что-то нечленораздельное о своем жгучем интересе к работам уважаемого профессора. Теперь он чувствовал, что великая студенческая удача сама идет ему в руки.
Отличная оценка за экзамен вскружила голову. Сашка летел и повторял себе каждые секунд тридцать, как в американской классике: «Фигня, я подумаю об этом завтра, завтра, только не сейчас… Фигня все эти совпадения, не, ну, фигня такое чудо, не, ну, мы же молодцы с Круглым!!! Не-е-е, фигня, что правда…. у-у-у-у-у, я сдааааааал!!!»
– Ну что, нагайка? Убедился? А-а-а, тише ты, щиплет же, эскулап хренов!
Сашка держал, подняв вверх над головой, ноутбук с подборкой фотографий казачьих нагаек из Интернета, чтобы Круглый, обрабатывающий йодом за спиной кровавый и уже запекшийся шрам, мог заодно рассматривать фотографии.
– Вообще, конечно, похоже, но ты никому не вздумай рассказывать, не поверят. Я б тоже не поверил, если б не знал тебя, бред какой-то! Допустим, я поверил, что ты не только смог оказаться сто лет назад во сне, как тогда на четвертом курсе, но каким-то чудом сумел там материализоваться, хотя даже в это, Сань, не в обиду, верить не хочется. Но как ты вернулся?
– Е-мае, Круглый! – нисколько не смутившись, продолжил Александр Николаевич Кобылкин. – Ты-то знаешь, что больше десяти лет после того экзамена я мучаю свой мозг этой темой – знаешь! Ты знаешь, что я не охотник за сенсациями и славой, что даже мать родная, в отличие от тебя, про мое хобби ничего не знает! Что мне вообще наплевать на то, кто что скажет и кто насколько поверит, более того, я не собираюсь никому ничего говорить. Надеюсь, ты тоже.
