Если бывают пророческие сны и видения, то есть фактические полеты в будущее, что является совершенно банальным и общеизвестным фактом. Если, ночуя в таежной палатке осенью, можно во сне танцевать и потеть от жары под бразильским солнцем, то можно тогда, логически, лично присутствовать при любых исторических событиях в любом веке и в любой точке, даже в иностранной, только язык надо бы знать.
Если научиться, избавляясь от тела, лично и без посредников-историков узнавать отечественную и зарубежную историю, то можно ничего не читать и не учить, и даже наоборот, «читать и учить – вредно, иногда, ну-у, нету смысла»!
Поскольку типичный путь пророков, а именно – долгое-предолгое издевательство над телом, достижение максимальной независимости от своих бренных членов уже невозможен, – в этот момент разговора братья синхронно посмотрели на единственный оставшийся в тарелке пельмень, – мы пойдем каким-нибудь другим путем!
Надо сказать, что все эти итоги увлекательнейшего и продуктивнейшего застолья были зафиксированы Круглым прямо на полях чьих-то женских, судя по почерку, конспектов лекций по Отечественной истории за седьмой семестр. Смелые гипотезы удивительным образом вдохновили братьев и, в силу отсутствия времени до экзамена, были применены на практике. Сашка поднял вверх палец и, торжественно глядя на брата, громогласно прокричал: «Ви-и-и-ижу! Будут тысячи коек вместо аудиторий и тысячи спящих детей полногрудой Клио, познающих историю без прикрас, заглядывающих в страницы утерянных летописей неизвестных летописцев, в глаза идущих в атаку предков, и случится впервые сие – в Сибирских землях Рассеюшки, во славном граде Томском!» После приступа вдохновения он обозначил на стенной карте мира границу СССР 1939 года, а Женька написал на ней крупными и уже неровными буквами название одного из билетов: «Приграничные сражения 1941 года». После чего оба уснули крепким молодым сном.
Ближе к утру Сашка проснулся в холодном поту с бешено стучащим в груди сердцем. На диване блаженно храпел Круглый, периодически сладко причмокивая губами и хитро улыбаясь во сне.
Вскочил, выключил в комнате свет, бегом, ни о чем не думая, добежал до ванной комнаты. Механически, без единой мысли в голове, залез в ванну и принял контрастный душ, постепенно приходя в себя и вспоминая вчерашний разговор в мельчайших деталях, поскольку сон ему приснился ужасный, страшный и пронзительный. От этого ночного кошмара, даже после контрастного душа, то там, то сям по мышцам пробегала дрожь и неприятный холодок.
Остаток ночи дома, в ледяном троллейбусе, в понурой от переживания очереди студентов перед экзаменом осмысленно читать конспекты и шпаргалки Кобылкин уже не мог. Конечно, никаких полетов во сне по штабам и действующим подразделениям, никакого созерцания атак и заглядывания за плечи немецким офицерам в полевые карты, никакого ангельского перемещения с одного места подвига на другое «согласно конспекту ответа» на экзаменационный билет, как это представлялось Сашке накануне, – в его сне не было. Но факт остается фактом: он – Сашка Кобылкин – сам лично лежал в засаде, сзади горел дом, впереди была речка, рядом товарищ красноармеец, а через мостик какой-то небольшой речки ползли немецкие мотоциклетки и бронетранспортер. Он знал, какой он части, как здесь оказался, что было вчера и позавчера, но не представлял, что будет дальше. Еще он знал, что ему нужно сейчас нажать на спусковой крючок, что для этого он здесь и находится, что этот, рядом, тоже боится. Но нажать не получалось. Незнакомые и такие чужие люди в мышиного цвета форме так громко смеялись и пели, что Сашка слышал их смех сквозь рев моторов, несмотря на расстояние. Он никак не мог сделать это движение пальцем, хотя, казалось, заставлял себя и материл на чем свет стоит, удивляясь собственной трусости. Уже чумазый в грязной гимнастерке красноармеец с криком и матом, как он понял в его, Сашки Кобылкина адрес, начал стрелять. Ухо со стороны товарища заложило, а Кобылкин, делая мучительные усилия, безрезультатно продолжал пытаться нажать на спусковой крючок, чувствуя, как от стыда перед неизвестным красноармейцем горят его уши и внутри творится полный кавардак, а крючок, с-сука, как ватный, никак не нажимался.
