– Разве можно такой чурбан в середку долбить без перерыва, Ваня? Погляди, сердцевинка подгнившая, а вокруг древесинка крепкая, стукнуть надо с одного краешка, потом напротив, с другого, и все! А ты мне щепы на самовар целую гору накуролесил, экий ты не приспособленный к жизни, одно слово городской! И не гладь ее, как бабу, резче, резче колун бросай, не силой рук бей, а своим весом…
Иван в сердцах бросил на траву колун, чувствуя себя уязвленным женским наставничеством, и сказал:
– Да я вообще читал, что дрова в деревнях зимой заготавливают, а никак не в июне, тетя Маша! Что вы меня все стыдите!
– Ух ты, обиделся! Ну, присядь, отдохни, устал ведь. Вон в крынке морсика тебе принесла. Давай покажу, давай, давай колун…
Тетя Маша взяла тяжелый колун, развернула едва не самый большой чурбан, медленно подняла орудие над головой, и резко, с выдохом, подавшись вперед, бросила острую железную болванку. Через три-четыре минуты на месте чурбана лежала кучка аккуратных поленьев. Особенно поразило Ежихина, что наколов из чурки узеньких, сантиметров десять-пятнадцать, пластов, тетя Маша брала каждый и, придерживая одной рукой заготовку, другой ловко отщелкивала колуном полешки, ни разу не попав по пальцам и не промазав. Затем тетя Маша, тяжело дыша, прислонила деревянное топорище стоймя к чурбану, смахнула рукавом капельки пота со лба и присела, громко выдохнув, рядом с восхищенным ее дровяным искусством Иваном.
– Грамотный ты, Ваня, правильно все про зиму и дрова говоришь. Только кто ж мне эту кучу зимой-то раскол бы? Внук в армии нынче служит, сын помер три года назад, соседа Лешку неудобно просить, и так за полцены дров натаранил, на две зимы хватит, а у него свое хозяйство да ребятишки. Я уж сама, как-нибудь, потихоньку. Силы не те совсем. Думала, тебя Бог в помощь послал, а ты уже и литовку мне сломал, и хряка напугал, да еще выпустил беса в огород, калитку же запирать надо, когда хлев чистишь… Ладно хоть загнать помог обратно… Дров опять же с тобой не заготовишь… Ну, да ладно, давай дальше рассказывай! Как же ты так ее любил без единого свидания-то? Во, дожились с этим интернетами…
Иван в пятый раз за два дня рассказал тете Маше, как познакомился в Интернете, как влюбился, как общались целый год, как поехал знакомиться в Питер, как от милиции убегал, как чудом оказался здесь и наконец встретился с любимой. Как на прогулке вдоль летней теплой ночной реки поцеловался с ней первый раз и, пьяный от ее губ, предложил пожениться.
В этом месте тетя Маша, краснея от стыда, пыталась разузнать подробности и наводящими вопросами смущала Ивана.
Но Иван как раз в этом месте своего рассказа начинал думать о том, что его потеряла и невеста, и Кузнечко, что работа стоит, а уже наступило время подачи депутатских подписей в избирком, а значит, время старта публичной избирательной кампании. Одновременно его мучила ясная мысль: никакими выборами и кампанией Кузнечко в том числе он заниматься уже не будет никогда. Начиналась какая-то новая жизнь, совершенно другая, словно заново родился. Лишь стыд перед многолетним партнером Кузнечко, неизвестность с любимой и свадьбой, непонимание того, чем теперь заниматься в жизни, сверлили душу где-то внутри и не давали насладиться деревенскими буднями.
– А ты не бойся ничего, Ваня! – словно читая его мысли, сказала вдруг тетя Маша. – Я вот тоже, между прочим, никогда не думала, что здесь окажусь, да еще одна останусь. А ведь я когда-то на фабрике в городе работала, в самодеятельном ансамбле участвовала, на вечернем училась на технолога, да еще на танцы в дом культуры «Ударник» бегала. Красивая была-а-а, все парни мои были, пока Коленьку своего не встретила, царствие ему небесное. А сейчас вот сяду на крылечко на зорьку гляжу и все вспоминаю. Так совесть грызть начинает, и такой стыд накатывает, хоть с утра прямо к батюшке беги каяться. – Тетя Маша запястьем смахнула слезу и вдруг совершенно другим, веселым голосом продолжила: – А дура-то какая была! Ванька, ты не представляешь! Думала, что танцы, самодеятельность да фабрика – самая что ни есть жизнь! Сама себе завидовала! А нет, Ваня, жизнь – то она вон какая! Чудо Божье вокруг разлито, а мы и не видим, не бережем И радоваться разучились совсем, другие люди все как средство для нас: чем с них поживиться да какое удовольствие получить, вот и весь интерес! А человек ведь чудо Божье, или для урока, или в награду другому человеку посылается. Ты вон, поди, тоже не просто так ко мне прибился! Бог привел. Если б не гроза и ливень, так и не прибежал бы на ночлег проситься…
– Теть Маш, а дорога точно одна из деревни? Точно дней пять не проехать будет?
