– Иван Иванович, мы с вами знаем, какие бывают попы, с какими доходами, автомобилями… – Иван смущенно посмотрел на стоявшего рядом прозрачного батюшку, с интересом наблюдающего за разговором. – Ну, про многих знаем, все нелицеприятные факты о церкви в СМИ невозможно оспорить, разве этого не достаточно? Что там лично у вас, тем более у вас, после этого душа-то может требовать?
Иван Иванович поморщился, потом, словно о чем-то догадавшись, спросил:
– А вы-то сами давно исповедовались и причащались?
– Причем тут я-то? Для меня православие – часть моей страны, истории, но не закрывать же теперь глаза на явные несоответствия, и не смешно ли при этих несоответствиях ждать каких-то чудес и спасения души? Вон, недавно, сам видел, подъезжает священник на таком джипе, какой не у каждого директора рынка есть, пузо как бочка, и продирается этим пузом между прицерковными нищими, те ему суют свои ручонки, кланяются, а тот и не поглядит на них! Все ж все видят, не слепые…
– А вы-то, молодой человек, сами давно исповедовались? – повторил Иван Иванович. – Что ж вы все за всех радеете со стороны, обвиняете, а сами без причастия годами ходите. Это же как пищу ругать не попробовав.
– Давно! – ответил Иван. – Но вы же не думаете, что я, допустим, исповедаюсь и сразу р-р-раз, и изменю свою позицию, перестану замечать факты и читать газеты?
– Да замечай ты, что хочешь, – перешел «на ты» губернатор. – Может, хотя бы вопросов глупых задавать не будешь, а может, и людей нормальных обижать перестанешь. Меня можно, я лицо подрасстрельное для общественного мнения и таких вот политтехнологов и журналистов, а вот где мне теперь толкового человека на роль главы района найти… Послушай, отец Василий, очень прошу, сделай исключение, исповедай человека, пусть утром причастится, если он хочет, конечно…
Иван Иванович махнул рукой, словно расстроенный всем этим незапланированным и неприятным разговором, троекратно облобызался с батюшкой, и пошел за церковь, где на небольшой зеленой лужайке стоял его большой полноприводный джип с водителем…
А Иван уверенной походкой пошел за батюшкой в светящийся изнутри горящими свечами храм исповедаться и показать всем, что религиозный обряд – это всего лишь религиозный обряд. И обряд этот не имеет никакого отношения к объективной оценке фактов.
Дальше с ним произошло то, от чего даже сейчас, сидя на бревне в обнимку с теть-машиным колуном, Турист чувствовал, как в груди разливается что-то странное и теплое, как спирает дыхание и, словно в храме, все окутывает запах ладана и воска.
Пока отец Василий читал молитву и ставил уже убранную «трибунку» с Евангелием в свой уголок, ноги Ивана наливались свинцом, а в голове судрожно кружили мысли о том, что говорить, в чем признаваться, за что просить прощения. Батюшка о чем-то его спросил, мягко, словно видел мысли и смятение Ивана, Иван что-то ответил. Потом он понял, что пора подходить, что нужно поцеловать Евангелие и рассказать все, за что ему было стыдно.
Тело вдруг стало совершенно чужим, непослушным, он физически ощущал его сопротивление, а хоровод мыслей в голове набирал устрашающую скорость. В этом круговороте вдруг оказалось все: страх, любопытство, непотребство, самомнение, самоуничижение, стыд, желание разрушать и заплакать, прижавшись к кому-нибудь сильному и доброму, как к маме в детстве. Он прикоснулся губами к теплому Евангелию, заставив себя усилием воли наклониться, и остался в таком положении. Надо было говорить, но челюсти будто скрутили стальной проволокой, а грудь со страшной силой сжимала металлическая арматура.
В это момент он успел удивиться тому, что абстрактные слова и безобидные ритуалы, оказывается, вызывают осязаемые ощущения, какую-то почти физическую борьбу неведомых сил внутри него самого. Иван с огромным усилием разжал челюсти, уже просто стыдясь перед священником, что пауза так затянулась, и сказал:
– Матерюсь… как сапожник. – Иван лихорадочно перебирал грехи, пытался их хоть как-то сформулировать и произнести вслух, пока рот опять не скрутило сталью. – Иногда… вот… славы захотел… Родителей бросил… Забрал его деньги без отчета…
Слова, как камни, с грохотом вываливались из его рта, словно переваливаясь через неведомую преграду, перегородку где-то на уровне гортани, голос был совершенно чужой, грубый, низкий. Вдруг батюшка что-то уточнил, что-то сказал, Иван что-то ответил и, словно плотина сломалась внутри. Слова полились вместе со слезами, он уже и не говорил, а словно через этого прозрачного батюшку без остановки, после долгой разлуки, разговаривал с кем-то вроде мамы и папы в младенчестве: любящим, сильным, теплым, родным. И можно было ничего не стесняться…
А потом была страшная гроза, ливень, всполохи в летней ночи, а Ежихин все ходил и ходил вокруг церкви под теплым дождем, счастливый и легкий, вдыхал в себя душистый воздух и радовался жизни так, как не радовался, может быть, с самого детства.
