Но никогда не представлял её на Шарре, в виде чёрного посоха, несущегося к его сердцу, пока он обездвиженно висит в воздухе. Вдалеке он слышал протяжную речь Льва, обращённую к Зафире.
– Ты и твой жалкий принц никогда не поймёте последствий любви к бесполезному.
Как же ему надоело, что его постоянно называли жалким. Он был хашашином. Он был Принцем Смерти. Он был наследным принцем Аравии, которая ждала, когда кто-нибудь восстанет против тьмы. А люди, которым угрожало это существо, были…
Он хватался за шею. Он думал о Зафире с Джаваратом. Думал об отце, который когда-то его любил. О матери, чья любовь уничтожила её.
Думал о собственном тёмном сердце, которое вот-вот должно было остановиться.
Из его пальцев вырвался тёмный залп.
Мир взорвался тенями, не уступавшими тем, которыми повелевал Лев. Ошеломлённые ифриты завопили. Альтаир бросился к Насиру, готовый отразить посох Льва парными скимитарами.
Из последних сил Серебряная Ведьма поднялась на ноги. Но в тот же миг кто-то толкнул её на песок – Беньямин. Он бежал со скоростью сафи. Прыгнул. Бросил себя между Насиром и Ночным Львом.
Между Насиром и тёмным посохом.
Насир услышал мрачный треск кости, прежде чем посох пронзил сердце Беньямина. Но сафи не издал ни звука.
Невидимые когти отпустили шею Насира, и он упал на колени.
В течение одного долгого, тихого мгновения Беньямин оставался неподвижным, а затем упал на спину, грациозный даже в агонии.
Насир был ошеломлён. Потерян. Сквозь сражение он встретился глазами со Львом и почувствовал прилив гнева, заметив промелькнувшее в янтарном взоре сожаление. Татуировка Льва сияла во мраке, почти такая же, как у сафи.
Бывший друг Беньямина. Отплативший смертью за доброту.
Насир не слышал ничего, кроме тихого дыхания сафи.
У людей были мечты, мысли, идеи. У Насира были факты. Когда он ступил на тропу, уготованную ему султаном, то знал, что любить его больше некому. И некому освободить.
Иногда, чтобы облегчить свою судьбу, лучше смириться.
Однако перед ним лежал Беньямин. Бессмертный сафи, тщеславный по своей природе, ожесточённый знаниями. Руки Насира дрожали, когда он смотрел на рану. Крови было так много, что он не мог понять, где она начиналась и где заканчивалась. Альтаир упал рядом с ним. Кифа кричала, сражаясь спина к спине с кафтаром, но ифритов было слишком много, а она находилась слишком далеко, чтобы помочь.
Насир нашёл место, куда пришёлся удар. Сел на корточки, теряя надежду.
– Рана смертельная, – прошептал он. Руки его были испачканы кровью.
Посох исходил тёмным паром.
– Теперь я знаю, каково это быть смертным, – легко проговорил Беньямин. – Смерть… – Он сжал губы от боли, и его карие глаза смягчились. – …это и есть долгожданная истина.
Его белая куфия была залита кровью. Насир поправил её, разгладил, доведя до совершенства, как делал это сам сафи. Альтаир сжал руку Беньямина, притянул к себе.
– О
Насир никогда не видел, чтобы Альтаир плакал. Жестокие рыдания сотрясали всё его тело. Насир никогда не думал, что чужие слёзы могут причинить ему настолько сильную боль.
– Зачем? Зачем ты это сделал? – прошептал Насир. Что-то сжалось у него в горле, мешая говорить.
Альтаир снова и снова бормотал слово «брат». Гнев и боль надломили его голос.
– Жертва, – выдавил Беньямин.
Насир знал, что такое жертва, но неужели кто-то в этом мире пошёл на неё ради Принца Смерти?
– Ради тебя. Ради неё. Ради тех, кто заслуживает увидеть ещё один день. Твоя история ещё не закончена, принц.
Что-то надломилось в Насире. Дети на верблюжьих бегах. Повстанцы в Сарасине. Зафира. Кифа.
– Не забывай меня, ладно? Передай привет моей возлюбленной, но не сестре, – прошептал Беньямин.
Альтаир рассмеялся сквозь слёзы.
Беньямин попытался улыбнуться. Он дотронулся до лица Альтаира.
– Я взял её, брат. Сила была моей. Но, – он закашлялся, и из его раны хлынуло ещё больше крови, – цена dum sihr всегда высока.
Его тело содрогнулось. Беньямин не пролил ни слезы. Не закричал от боли. Он просто сплёл пальцы на животе в непринужденном жесте.
Насир наблюдал за тем, как в его глазах угасал свет, за смертью, в которой не был повинен, за последним вздохом, который не уловил. Жертва. Он не мог пошевелиться, пусть даже вокруг шумела битва.
