Из нас двоих порядочной девочкой была Анна. Люди всегда воспринимали ее именно так. Она никогда не влипает в неприятности, она всегда добра и участлива. Она придерживает двери для других, она удачно выбирает подарки на день рождения, она участвует в благотворительных раздачах продуктов. Если бы кто-то сказал мне раньше – еще когда она была жива, – что ее назвали шлюхой, написав это черным на стене мужского туалета, я бы подумала, что это нелепая шутка. Но кто-то все же вывел эти слова на стене перманентным маркером. Тот, кто видел ее с парнем? Или тот, с кем она встречалась? Этого я не знала.
Я сидела на уроке и смотрела в окно, не переставая размышлять о той надписи. Вдруг я увидела, что на краю крыши сидит девочка – болтает ногами, темные волосы развеваются на ветру.
Сначала я решила, что это Анна. Похоже, я в конце концов официально съехала с катушек – не просто на мгновение увидела Анну в другом человеке, как это случалось раньше, а увидела ее там, где вообще никого не было.
Я крепко зажмурилась и снова открыла глаза. Девочка никуда не делась. Но это была не Анна, и она не была порождением моего воображения. Это была настоящая девочка, и она сидела там, наверху. Я встала, не обращая внимания на озадаченные лица одноклассников, и выбежала из кабинета. Коридор показался длиннее, чем когда-либо, а мои шаги – невероятно медленными. Добежав наконец до лестницы, ведущей на крышу, я бросилась по ней наверх, перепрыгивая через ступеньки. Я притормозила, только когда подбежала к двери, – единственная клетка мозга, сохранившая способность мыслить, подсказала мне, что не стоит пугать девочку, которая сидит на краю крыши. Тихо закрыв за собой дверь, я осмотрелась по сторонам, опасаясь, что уже опоздала. Но нет. Она так и сидела там. Это была Мона, подруга Лорен. Ветер трепал ее темные кудри, и она сидела спиной ко мне, опираясь руками о парапет с пугающей непринужденностью.
– Привет, Мона, – сказала я.
– Джесс? – Глаза у нее были покрасневшие, а лицо пошло розовыми пятнами.
– Ага. – Я медленно подходила к ней.
Сделав еще несколько шагов, я добралась до края. Осторожно перекинула через парапет сначала одну ногу, а затем другую и уселась на краю, постаравшись сдвинуться как можно глубже внутрь. «Не смотри вниз, – подумала я. – Не смотри вниз и не думай об Анне». Глаза не слушались меня – тротуар внизу так и манил их. Как и не слушались мысли – я думала об Анне. Об Анне под синей простыней. О ее бледности. Я изо всех сил вцепилась в край, чувствуя, как бетон впивается в ладони.
– Это не то, что ты думаешь, – сказала Мона.
– Хорошо. – Я ей не поверила.
Сомнение отразилось на моем лице. Я посмотрела на руку, которой она опиралась о парапет. Задумалась, успею ли я схватить ее вовремя, если понадобится. Чтобы повысить свои шансы, я пододвинулась поближе.
– У меня нет урока, а здесь тихо, – негромко произнесла она. – Здесь хорошо думается.
«В библиотеке тоже, – подумала я. – И под любым из деревьев, растущих вокруг школы. Есть множество разных вариантов и замечательных мест, где можно подумать и даже поплакать, не рискуя упасть с такой высоты».
– Отличный вид, – сказала я вслух, заставляя себя смотреть вдаль. – Мой дом почти видно, – продолжила я, показывая вперед одной рукой, а вторую по-прежнему держа поближе к ее запястью, крепко вцепившись в край. – Думаю, вон за теми деревьями. А твой где?
Она окинула взглядом горизонт, а затем показала куда-то в сторону парка:
– Вон там. Красненькая крыша и синие стены.
– Я бегаю через парк. Там с краю есть дорожка, которая идет через поля.
Она кивнула:
– Ага, мама раньше тоже там бегала, а иногда и я с ней.
– А теперь она перестала бегать?
Она улыбнулась – впервые с того момента, как увидела меня.
– О да, этот период у нее продлился недолго – она
Я задумалась о том, что чувствую во время бега: тихое удовлетворение от того, что мое тело беспрекословно подчиняется мне, облегчение от того, что на какое-то время я ни о чем не думаю, а внутреннее напряжение временно отпускает.
