Грустно или плохо… Видя выражение его лица, нахмуренный лоб, я поверила, что Нику и правда небезразличен мой ответ.
– Что ты будешь делать, если я скажу, что плохо себя чувствую? – спросила я.
– Куплю тебе апельсиновой газировки в автомате, а потом оставлю тебя в покое, потому что тут я больше ничего не могу сделать. – Он улыбнулся. – К тому же ты можешь заразить меня, а я если уж болею, то на полную, слягу на неделю минимум.
Я слегка улыбнулась в ответ:
– А что ты будешь делать, если я скажу, что мне грустно?
Я ожидала такого же легкомысленного ответа, как и первый, но Ник нахмурился снова.
– Если ты скажешь, что тебе грустно, тогда я куплю тебе в автомате то, что ты хочешь, и буду рядом с тобой, пока ты не попросишь меня уйти. Легкой атлетикой и баскетбольной тренировкой придется пожертвовать.
Он пристально смотрел на меня, ожидая ответа. Было бы так легко просто сказать, что мне нехорошо. Так просто списать все на плохое самочувствие. Прямолинейный ответ. Простой, как диагноз. Говорить о чувствах сложно. Мои чувства слишком запутанны, чтобы вмешивать в это кого-то еще. Но мне действительно было грустно. Кроме того, я была рассержена, разочарована, унижена – этот список можно было бы продолжать до бесконечности. Но в основе всего этого была грусть. Такая сильная, что от нее было физически больно.
И кроме того, апельсиновая газировка мне никогда не нравилась.
– Грустно, – ответила я ему. – И еще есть хочется.
Стоя перед торговым автоматом, я никак не могла определиться, хочу ли я «Сникерс» или «Твикс». Ник в итоге взял оба, заявив, что съест тот, который я не захочу. Еще он купил себе банку низкокалорийной газировки.
– Я думала, ты предпочитаешь обычную колу, – сказала я, наблюдая, как он достает банку из лотка.
– Отчаянные времена требуют отчаянных мер. К тому же я стараюсь не увлекаться сладким, ведь на следующей неделе важный матч.
Тут мы оба посмотрели на шоколадные батончики, которые он держал в руке.
– Этот случай заслуживает исключения, – сказал он.
Выйдя к парковке, мы окинули взглядом машины.
– Куда поедем? – спросил Ник. – Сегодня я за рулем, так что могу отвезти тебя куда хочешь.
Красивый парень спрашивал меня, куда я хочу поехать. Я знала, что правильный ответ – предложить что-нибудь веселое или интересное. Или даже романтичное – если в Бёрдтоне вообще есть какие-то романтичные места. Я знала, что предложить нужно именно это. И я понимала, что однажды этого захочу.
Потом ветерок коснулся моего лица, и я услышала тихий гул – где-то вдалеке завелся генератор, принося звуки ветра и металла. И я поняла: веселье и романтика – не то, что мне сегодня нужно. Сегодня мне нужно оказаться где-то еще, там, где я давно не была. В месте, куда я не хотела идти в одиночку.
– Кажется, я знаю куда, – ответила я.
Я не была уверена, правильно ли помню дорогу. Но вскоре нам начали попадаться знаки. Маленькие и деревянные, а не большие и яркие, с надписью: «Музей на мельнице». Эти слова не очень соответствовали тому, что было там на самом деле. Они создавали излишние ожидания – случайный путник мог предположить, что там на самом деле был музей.
– Это туда мы едем? – спросил Ник. – «Музей на мельнице»?
Я кивнула.
– Звучит круто, – сказал он. – Никогда там не был.
– Я была однажды, пару лет назад. Мне понравилось.
Под конец асфальт кончился, началась проселочная дорога, и машина закачалась на ухабах. И вот прекрасная старая мельница уже возвышалась над нами. Больше никаких построек тут не было, никакого отдельного музея, только старый деревянный ящик, в котором можно было оставить пожертвование на ремонт мельницы. И еще были ступеньки, которые поднимались почти до самого верха к маленькой платформе, где можно было посидеть.
– Великолепно, – произнес Ник. – Это… – Убрав одну руку с руля, он показал на мельницу.
– Да, – сказала я. – Именно.
Он припарковал машину на импровизированной парковке; мы вышли из машины и встали рядом, глядя на мельницу. Краска начала осыпаться со стен, и кое-где под ней проглядывало дерево, но само здание хорошо сохранилось и выглядело таким же надежным, как когда-то давно, когда его построили – больше ста лет назад.
– Хочешь подняться? – спросил он.
– Да.
Я пошла первой, медленно поднялась по ступенькам, а потом уселась на платформе, опираясь спиной на крепкие доски, согнув колени. Ник сел рядом со мной. Мы рассматривали простирающиеся внизу поля. Солнце было еще высоко над горизонтом, и повсюду виднелись фермы, а вдалеке – горы.
– Однажды я приезжала сюда с семьей. Анне понравился вид, – сказала я. – А мне понравился звук вращающихся лопастей, словно мы можем в любой момент подняться в воздух. Мы ведь не хотели сюда ехать, а в итоге просидели здесь больше часа, пока родители не заставили нас спуститься.
Я обернулась и ощупала доски у себя за спиной. Не сразу, но они нашлись. Наши инициалы. Мои и ее, рядом друг с другом, маленькие, но безошибочно узнаваемые буквы. Я повернулась обратно, не убирая ладони с этого места.
