А ведь предупреждала старая мудрая бабка Радоша, которая и научила его словам заговора, что нельзя быть слишком назойливым и слишком часто обращаться к богам, особенно когда речь идет о сущих пустяках.
Нет-нет, Авось и на этот раз услышал Юрко. Вот только лучше бы он на время заговора оглох, поскольку, будучи раздражен эдаким надоедой, устроил такой случай, в результате которого они все чуть не погибли. А произошел он, когда их сани находились на одной из нешироких проток Москов-реки и лошади внезапно провалились под лед. Обе. Короче, пока они тонули, ибо подойти к ним не было никакой возможности, Юрко, бесцеремонно ухватив за шиворот, успел выбросить подальше от полыньи обоих пассажиров, после чего выпрыгнул и сам, хотя и не столь удачно, так что уже им самим пришлось бросать ему веревку и вытягивать на лед. Разумеется, все прочее — и сани, и припасы, а также серебро — безвозвратно кануло в воду.
И тут сразу возникла новая и почти неразрешимая проблема — уцелели-то лишь сами путешественники. Гривенок же, что хранились на «мелкие расходы» в калите на поясе у Константина, едва-едва хватило, чтобы купить новые сани и ледащую лошаденку. Снедь после приобретения нового транспортного средства купить было уже не на что, а поворачивать назад поздно — отъехали уже изрядно.
И снова выручил Юрко.
Золотом парня прозвали очень даже не зря. В походно-полевых условиях он именно таковым и оказался для всей их небольшой компании, полностью соответствуя своему прозвищу. И Константин, и даже бывалый Маньяк не успевали удивляться его зоркости, тонкости слуха и остроте обоняния, позволявшему ему различать малейший лучик света, стук или запах.
Юрко первым замечал мелькнувшего в чаще зверя или птицу. Иногда в кустах раздавался непонятный шорох или хлопанье птичьих крыльев, и он тут же, даже не поднимая головы, определял, кто это нырнул в спасительную лесную чащу и что за птица взлетела за его спиной. След же, оставленный на снегу, был для него и вовсе открытой книгой, все буквы в которой Золото выучил ребенком, а потому мог бегло читать. Благодаря этому у путников всегда была пища: он скрадывал зверя и он же мастерски, с одной стрелы, бил его в сердце, поражая насмерть.
И при всем своем внешнем добродушии, а также спокойной невозмутимости, граничащей с флегматизмом, он никогда не оставался без дела: то собирал уже во время вечернего привала подмерзшую кисло-сладкую клюкву, то мастерил силок, то ремонтировал прохудившуюся одежду. Правда, ни рязанский князь, ни Маньяк понятия не имели, что не давал он себе покоя по одной простой причине — чувствуя себя главным виновником происшедшего, он просто пытался хоть как-то искупить свою вину.
Единственное, чего Юрко был не в силах сделать, так это ускорить ход кобылы. Угощение кнутом подхлестывало ее, но срабатывало не больше чем на пять минут, после чего она вновь сбавляла относительно резвый темп и плелась кое-как, еле-еле переставляя копыта. Ну не лупить же ее все время?
Однако для нее нашелся свой умелец, который уже на второй день каким-то загадочным образом сумел заставить ее ускорить ход. Неизвестно, что шептал ей на ухо Маньяк, но сразу после этого она припускалась втрое, если не впятеро резвее обычного. Правда, использовал ведьмак свой «скоростной заговор», как его назвал Константин, строго через день, заявив, что чаще нельзя — животина попросту не выдержит и падет.
Однако как бы там ни было, но уложились даже раньше чем за три недели, прибыв на место десятого февраля, то есть задолго до предельного срока.
