Маньяк подозрительно уставился на своего спутника и, проворчав, что иные князья хуже малых дитев, коль не ведают даже самое простое, нехотя стал рассказывать. Согласно его словам, получалось, что это нечто вроде рубежной черты между мирами, отделяющей Явь от Нави[126]. Ведьмак попутно пару раз упомянул еще и какую-то Правь, но уточнять Константин не стал, чтоб не запутаться окончательно, и сосредоточился на Кромке.
В отличие от обычной границы она, судя по описанию Маньяка, была весьма широкой — может, даже в несколько верст, а то и больше. Однако долго гулять по ней опасно — загостившиеся редко возвращаются обратно, ибо попросту забывают о своем обычном мире. Да и оставшись там, они, как правило, пребывают на ней недолго — уж больно скользкие у нее края, которые так и подманивают к себе любопытных, а подошел поближе и глядь — поскользнулся и поехал вниз, в Навь. Оттуда же никто никогда не возвращался.
Словом, если перевести его речь на язык медицины двадцатого века, что Константин тут же и сделал, получалось, что больной впадал в коматозное состояние, а если кома длилась долго, то он гораздо чаще умирал, нежели выходил из нее.
Не забыл князь спросить и про обиженные глаза тезки — померещилось ему это или… Оказалось «или». Объяснение тут тоже было довольно-таки простое и логичное. Пока человек гуляет по Кромке, он вновь здоров, и у него нигде ничего не болит, да и прочие горести с бедами не то чтобы забываются, но как бы приглушаются, начиная казаться незначительными пустяками, на которые не стоит обращать внимания. Ведьмак же вытягивал его оттуда насильно, потому и была видна в глазах больного обида.
А в заключение последовал безжалостный вывод:
— Ему от силы пара седмиц осталось, не боле.
— Так мало?! — ужаснулся Константин.
— А чего ты хотишь, ежели он сам то и дело норовит на Кромку перебраться, — проворчал ведьмак. — Он же не ведает, что, покамест по ней бродит, хворь его тута словно бы на воле пребывает, и, покамест хозяин тела в отлучке, она енто тело жрет за обе щеки. Ежели бы не нырял туда столь часто, до лета бы непременно прожил, можа, и до осени дотянул бы, а так… — И он, не договорив, безнадежно махнул рукой.
— Ежели бы не нырял… — задумчиво протянул Константин и вопросительно уставился на своего спутника.
— И не помышляй! — сразу отрезал тот, догадавшись, о чем подумал князь. — Таковское ни я, ни кто иной не возможет. Сам видал, сколь силов занадобилось, чтоб его оттуда вытянуть, а надолго ли хватило? Удержать же нечем — пуст я, весь поистратился, до донышка. Ну пущай, к примеру, сызнова чрез две седмицы к нему заглянем, да вытяну я его оттель — и что? Проку на час, а мне опять месяц отлеживайся.
— Эх, была бы тут Доброгнева, — мечтательно вздохнул Константин.
— Неведомо мне, сколь искусна твоя лекарка, токмо сдается, тут лишь мать Мокошь в силах кончину его оттянуть — уж больно крепко прислужницы Хворста[127] в него вцепились, — проворчал Маньяк. — Ежели бы он сам восхотел — иное, а так…
— Ну матушка Мокошь нынче под снегом спит, так что попробуем без нее обойтись, своими силами, — решил Константин, прикидывая, сколько времени он еще может оставаться в городе. Результат получался неутешительный — сегодняшние сутки, да еще завтрашние, поскольку послезавтра начинался Великий пост, а следовательно, в город должны прибыть братья великого владимирского князя, так что искушать судьбу ни к чему.
Маньяк же воспринял последнюю фразу своего спутника как намек, тут же возразив, что в этом случае он тоже бессилен, причем даже не потому, что иссяк, но вообще. Одно дело — заставить человека выполнять какие-то простейшие действия, да и то надо, чтобы он при этом находился подле него не далее как в пяти саженях, и совсем иное — программировать кого-либо на длительный срок. Разумеется, пояснял он это совсем иными словами, но суть… Короче, внушить старшему Всеволодовичу желание жить несмотря ни на что предстояло одному Константину.
По счастью, на сей раз, когда они пришли, больной пребывал в сознании и сразу радостно заулыбался при виде появившегося в дверях отца Стефана, как еще вчера назвал себя рязанский князь.
Бил Константин по двум уязвимым точкам. Первая касалась самоубийства, являющегося смертным грехом для каждого христианина. По его раскладу выходило, что непротивление болезни вкупе с нежеланием жить такое же самоубийство, разве что завуалированное, скрытое, однако что можно скрыть от людей, нельзя скрыть от бога, который навряд ли захочет простить такую вину.
Вторая причина, по которой больному следовало цепляться за жизнь, касалась его детей, особенно сыновей. Отец должен подавать пример мужественности и силы, на себе демонстрировать, что как бы ни была тяжела напасть, но надо с нею сражаться, а уж если и доведется пасть, то как богатырю, которого победили, но так и не смогли сломить его дух. А кроме того, юные княжичи сейчас как никогда нуждались в твердых мужских наставлениях, а кто, кроме отца, сможет их дать? Мать — это замечательно, но не то, далеко не то…
