Рязанский князь призадумался. Нет, он и раньше знал, что весть о гибели братьев изрядно подкосила и без того слабое здоровье старшего Всеволодовича, но резонно предположил, что время лечит любое горе, зарубцовывая даже самые тяжелые душевные раны, то есть, по его раскладу, ростовчанин за прошедший месяц должен был оправиться от постигшей его трагедии, ан поди ж ты. И есть ли тогда смысл вообще настаивать на встрече с ним, коли он одной ногой на том свете, да и вторая, которая еще на этом, тоже стоит нетвердо.
Чисто по-человечески ему было жаль своего тезку. Вот если бы тут находился подыхающий от ран, полученных под Коломной, его брат Ярослав, Константин бы только равнодушно пожал плечами. Впрочем, нет, сейчас, помня о Ростиславе, он даже порадовался бы, но ростовчанину рязанский князь искренне сочувствовал. Однако политика сантиментов не терпит. Пытаться заключить союзный договор или даже поскромнее — обычное перемирие — с безнадежно больным львом просто глупо. К Юрию Всеволодовичу тоже обращаться не имеет смысла — тот всегда заодно с братом Ярославом, так что и пытаться не стоит, но, кажется, и тут ему делать нечего. Разве что… проститься.
Но тут за дело взялся Маньяк. Он негромко окликнул начальника стражи и, пристально глядя ему в глаза, властно потребовал:
— Немедля проведи нас к болящему князю.
Тот поначалу ничего не ответил, остолбенело взирая на Маньяка, однако спустя десяток секунд, в течение которых надменно-брезгливое выражение на его лице сменилось преданно-угодливым, он отрывисто произнес:
— Да вы поскорее заходьте. — И, не говоря больше ни слова, неспешно пошел вперед.
Ну что ж, коли так все поворачивается, значит, судьба, и Константин вместе со своим спутником последовал за ним.
Заметив удивленные взгляды челядинцев, то и дело встречавшихся им по пути, Константин тихонько шепнул Маньяку:
— А поторопить его можешь?
Тот кивнул и прошипел в спину начальнику стражи:
— Да бегом, а не шагом.
И вновь провожатый послушался не сразу. Поначалу, повернувшись к ним, он даже открыл было рот с явным намерением огрызнуться, но, напоровшись на пристальный взгляд Маньяка, осекся, на секунду застыл в нерешительности, а затем сам прикрикнул на них:
— А ну, пошевеливайтесь! — и резво устремился к очередной двери, подле которой стояло еще двое ратников, послушно расступившихся и пропустивших идущих.
Оставшийся путь до опочивальни хозяина терема они проделали за какую-то минуту, не больше.
Вид у лежащего с закрытыми глазами больного был тот еще. В точности по поговорке: «Краше в гроб кладут». Учитывая, что гробом в эти времена на Руси именовали могилу, сравнение самое подходящее, поскольку ростовский тезка вполне «созрел» для своего последнего земного приюта. Один только цвет лица чего стоит. Такой просто нездоровым не назовешь — скорее уж покойницким.
«А ведь он ненамного старше меня нынешнего, — неожиданно пришло в голову рязанскому князю. — Разница от силы лет в пять, не больше[125]. Получается, что ему сейчас максимум тридцать три, как Христу. И тоже мученик, как и он, только того распяли люди, а этого — болезнь».
— Не жилец, — буркнул Маньяк на ухо Константину.
— Сам вижу, — откликнулся тот, застыв в нерешительности у изголовья и не зная, что предпринять в такой ситуации.
Будить? Так он не спит — по всему видно. Попытаться привести в чувство насильно, в очередной раз воспользовавшись талантом своего спутника? А сможет ли тогда больной разговаривать, находясь в трансе?
Однако, раз уж пришли… Константин повернулся к Маньяку и попросил:
— Сделай так, чтобы нас никто не беспокоил и сюда никто не зашел.
Ведьмак послушно кивнул и, устало вздохнув, вытер полой широкого рукава рясы пот с лица. Судя по тому, как разрумянилось его лицо, было понятно, что мысленное управление начальником стражи стоило ему большого труда. Выпроводив усача из опочивальни и поставив его возле двери, ведьмак хрипло выдохнул, указывая на лежащего:
— Ежели хотишь, с Кромки его вытащу, а чего боле — даже не помышляй. На сегодня все, кончается моя силушка.
— А завтра? — сразу уточнил Константин.
— Рази токмо чрез пару седмиц пополнится, да и то наполовину, не боле, — пояснил Маньяк.
— Все равно буди, — кивнул Константин.
Маньяк пристально уставился на больного. Прошло несколько секунд, но лежащий так и не открыл глаз.
— Ишь ты, какой упрямый. Никак не хотит возвертаться, — натужно прохрипел ведьмак и с каким-то азартом произнес: — Ну тогда мы с тобой инако поступим да силой оттель выдернем. — И он легонько дотронулся до лба больного левой ладонью, охватив большим пальцем и мизинцем виски лежащего.
