Да даже если и не дознаются, все равно пойдет слух, что порядка в Рязани нет, коли в городе пропадают такие именитые люди. Повязать его где-то в другом месте? Тоже навряд ли получится — он со своим товаром в одиночку не ходит. Тем более если такое проделать на территории собственного княжества, все равно пойдут нежелательные разговоры — нельзя ездить в Рязань, уж больно много там разбойников, а выждать, пока он доедет до границы другого княжества, чревато конфликтом.
Стало быть, оставался третий вариант — перевербовать. Был он самый рискованный, и при нем можно и самому запросто оказаться в дураках, но зато в случае успеха именно он сулил крупный выигрыш. Двойной агент намного лучше, чем тот, кого работают втемную, — об этом Костя знал по скупым рассказам своего двоюродного братца, который в свое время служил в КГБ. Когда пришедшие к власти демократы «ушли» его на пенсию, он от скуки иной раз в застольных беседах позволял себе упомянуть о некоторых методах работы некогда родной конторы.
Конечно, хитрюган Ибн аль-Рашид мог наобещать с три короба, а потом, отъехав подальше от Руси, гордо рассказывать Чингису, как он ловко надул русского князька. Да и прижать будет нечем. У него здесь ни семьи, ни дома, да вообще ничего. А нужен крючок, причем надежный и очень прочный, чтоб не соскочил. Впрочем…
Константин почесал в затылке, вновь хлопнул в ладоши и велел Епифану позвать сюда златокузнеца Румяна. От всех прочих тот выгодно отличался тем, что был нелюдим, да к тому же имел лишь единственного сына — всех близких он потерял еще лет десять тому назад, во время большой замятни между Всеволодом Большое Гнездо и рязанскими князьями.
Что от него требуется, Румян понял мгновенно, да и не было в княжеском заказе на сей раз ничего мудреного. Подумаешь, изготовить пять точно таких же птичек. Эка ерунда. Ему даже стало немного обидно — нешто он вовсе вышел из чести у князя, коли ему подсовывают такую плевую работенку.
— Тут и юнота мой справится. Оно ведь…
— Не только юноте, но и родному сыну ни полслова, — перебил его Константин. — И чтоб никто даже видеть не мог, что ты там делаешь и над чем работаешь. Потому тебе и доверил, что ведаю: коли ты роту дашь, что о птичке не узнает ни одна живая душа, — стало быть, не узнает. Да что там роту — я твоему простому слову больше, чем иной роте, поверю.
— Вона как, — подивился Румян. — Енто совсем другое дело. А за веру твою благодарствую, и будь в надеже — никому ни полслова не вымолвлю, да и не с кем мне лясы точить. А ежели дозволишь, то я ее еще краше смастерю, чтоб…
И вновь князь яростно замотал головой, обрывая старого ювелира на полуслове:
— Именно такую, да чтоб ни один глаз не отличил. Даже если где какая-нибудь царапинка прочерчена, вот как тут, — Константин ткнул пальцем в правое крыло птицы, — так чтоб и на остальных пяти тоже такая же была.
— Пять ден терпит? — деловито осведомился Румян, пояснив: — Отвык без подручного. Опять же надобно и цвет подобрать, чтоб ни краснее, ни белее.
— Терпит, — кивнул Константин.
— Сделаю, — заверил мастер.
Ювелир сдержал слово. Уже наутро пятого дня у князя на столе лежало шесть совершенно идентичных кречетов. Битых полчаса Константин пытался понять, какая именно из них подлинная, а какие сработаны Румяном.
— И впрямь не отличить, — восхищенно заметил он.
— Чай, не лаптем щи хлебаем, — польщенно ухмыльнулся тот и подтолкнул к Константину одну из пластин. — Вон она, самая первая.
— А ты как узнал? — насторожился князь. — Выходит, схожи, да не до конца? И в чем отличка? Цвет не смог подобрать?
— Я чужое чую, — скупо усмехнулся Румян. — Опять же, енти токмо на свет божий вылупились — такое тож никак не скрыть.
— Так что, получается — их все равно можно распознать?
— Можно, но доступно сие токмо доброму златокузнецу и лишь ныне, — пояснил Румян.
— А через год?
— Да у их уже к осени свежий дух улетучится, — пообещал ювелир.
— Это славно, — заулыбался князь.
Румян уже давно ушел, а Константина все не покидало хорошее настроение.
— Вот теперь можно и потолковать с купцом, — удовлетворенно мурлыкал он, продолжая любоваться золотыми крылатыми хищниками.
К тому же сам ларец к тому времени Охлуп кое-как собрал воедино, хотя внизу уже ничего не лежало.
Впрочем, по сравнению с сияющим от счастья Ибн аль-Рашидом рязанского князя можно было бы назвать мрачным, как грозовая туча. Араб буквально светился от переполнявшего его ликования. Он многословно, неоднократно повторяясь, еще раз поведал князю, как он любил своего брата, как тот любил его и как горевал сам купец, когда после очередного возвращения в родные края узнал, что брат умер, а вдова успела распродать все его вещи, и ему достался лишь этот простенький резной ларец — последняя память о бедном Хакиме.
— А в ларце ты что-то хранил? — невзначай поинтересовался князь.
— Пуст, совсем пуст был, — энергично затряс длинной бородой Ибн аль-Рашид.
