Их передал через Тимофея Малого извечный конкурент араба — Исаак бен Рафаил. Точнее, даже не передал, а так, зашел как-то в гости, прицениться к пшенице Малого, которую тот собирался везти в Господин Великий Новгород — у тех опять был недород, посему выгода обещала стать немалой. Торг не удался, поскольку жадный иудей не предложил и половины тех гривен, которые Тимофей рассчитывал выудить из новгородцев.
Но уходить просто так, не отведав ничего в гостях, невежливо, вот Исаак малость и задержался, попивая ароматный пахучий квасок, настоянный на смородиновом листу. А где квасок, там и неторопливая беседа — о том о сем. В ходе нее и выразил иудей свое изумление столь странным поведением араба.
Исаак заявил, что он и сам иногда бывал в Багдаде, так что имел честь знавать всю почтенную уважаемую семью аль-Рашида. И довелось ему как-то выслушать рассказ о том, что лишь на старости лет удостоил аллах его отца, уже имевшего пять дочерей, рождением сына. К тому же мать Ибн аль-Рашида умерла при родах, после чего престарелый родитель купца уже так и не женился. Вот и выходит, что вроде бы брата у араба никогда не было, тем более младшего.
Поначалу Тимофей Малой усомнился в услышанном, но Исаак бен Рафаил тут же выразил готовность немедленно сменить свою веру, если он хоть в чем-то посмел обмануть столь гостеприимного хозяина.
Полученной от иудея информации сам Малой не придал особого значения, разве только немного подивился, и лишь наутро призадумался. Во-первых, несколько странноват был сам визит. Никогда иудей не торговал пшеницей, предпочитая более компактные и дорогостоящие товары.
Во-вторых, только непроходимый дурак может пытаться перекупить товар у другого купца, особенно если известно, что тот уже практически собрался уезжать с ним. Этот крючконосый хитрец дураком никогда не был. Скорее даже как бы наоборот.
Да и цену он предложил за зерно смешную, притом почти не торговался, не пытался уговорить Малого скостить свои требования. Это в-третьих. К тому же если почесать в затылке, имелось еще «в-четвертых» и «в-пятых». Например, дел с Тимофеем ранее иудей никогда не вел, и Малой ни разу не слыхал, чтобы Исаак, находясь в гостях у русских купцов, отведал или испил хоть что-то, кроме родниковой воды.
Словом, все это было настолько странно, что Тимофей порешил немедля известить о загадочном визите еврея своего князя. Однако дел перед отъездом хватало, и вспомнилось ему об удивительном госте уже на пристани, незадолго до отплытия.
Несколько смущаясь, Малой все рассказал Константину как бы между прочим, словно о забавной безделице, поминутно ожидая, что князь начнет высмеивать его за такие пустячные пересуды и сплетни. Увидев же, что слушают его очень серьезно, вовсе не собираясь потешаться, Тимофей окончательно осмелел и — будь что будет — выплеснул перед князем все свои соображения и догадки.
Сам Константин поначалу больше делал вид, что слушал. Вид же имел серьезный лишь для того, чтобы ненароком не обидеть собеседника. Ну и нету брата у Ибн аль-Рашида, подумаешь. Стало быть, у араба точно поехала крыша.
— Ну а сам-то ты что обо всем этом мыслишь? — прищурившись, спросил он, едва Тимофей умолк.
Малой приосанился. Нечасто князь держит с купцом совет, ежели, конечно, речь не идет о торговых делах, а с ним, Тимофеем, такое и вовсе происходит впервые. Значит, уважает, так что тут попасть впросак — себе дороже. Однако раз спрашивает — стало быть, надобно ответить, и Малой насмелился.
— Мстится мне, княже, — откашлявшись, как можно солиднее произнес он, — что прав жид[140] Исашка. Нет у арапа никакого брательника.
— Брата не было, а ларец от него был?
— Ларец беспременно был, — подтвердил Малой. — Резаны так попросту никто раздавать не будет. Да и не стал бы он его искать, коли его вовсе никогда не было.
— И что ж там в нем лежало столь дорогое, что он за него, по слухам, готов выложить два десятка новгородских гривен? — вслух рассуждал князь.
— Не два десятка, а токмо один, — поправил купец. — Но все равно, за деревянный ларец это не просто много, а немыслимо много. Окромя камней самоцветных[141], нет такого товара, чтоб гривны обещанные окупить, — твердо ответил Тимофей.
— Стало быть, ты считаешь, что в заветном ларце лежали самоцветы? — хмыкнул Константин.
— Я про товары сказываю, кои обещанных гривен стоить могут, — вежливо, но твердо поправил князя купец. — А про ларец тако мыслю: иное что-то там лежало, да такое, что лишь самому купцу потребно, а иным прочим без надобности. Одно токмо невдомек — почто он с самого начала истины не сказывал, почто доселе в тайне утерянное держит, а? — И Малой вопросительно уставился на Константина.
Князь молчал, рассеянно выковыривая острым носком синего сафьянового сапога застрявшую между двумя бревнами щепку. Напрямую спрашивать у Ибн аль-Рашида было бы глупо, а на ум никаких догадок, хотя бы в виде допустимой гипотезы, как назло не приходило.
