— Тогда я, пожалуй, возверну своим воям ту пластину, кою они нашли рядом с ларцом. Видать, ее совсем другой человек потерял, — предположил князь, отдергивая тряпицу, под которой лежал золотой кречет.
— Нет! — во весь голос заорал купец, на миг позабывший всю свою обычную невозмутимость и сдержанность. — Пластина оная выпала из… иного ларца, в коем я хранил свои безделушки. Я ее сразу признал, моя это!
— А почто не искал?
— Да кто ж злато отдаст? — пояснил араб. — Ларец-то всяко дешевше гривны, а я пять обещал. Потому и надежа была, что возвернут. А злато оно и есть злато. Но я и за нее награду выдам, — засуетился он и тут же выложил из своей необъятной калиты на столешницу еще пяток гривен.
— А мне эта вещица уж больно по нраву пришлась, — сознался князь. — Продай, а?
— Никак не могу. Она… она… обещал я ее уже, — нашелся купец. — Любую иную так отдам, без гривен, а эту никак нельзя.
— Коли обещался — иное дело, — согласился князь. — Ну тогда на денек-другой оставь ее у меня, а я у златокузнецов похожую закажу, — попросил он.
— Тоже не могу. Она… я… собирался… к завтрему отплыть… на рассвете… вот, — выдохнул Ибн аль-Рашид, почти с ненавистью глядя на благодушного русобородого здоровяка. — Ты бы отпустил меня, княже. У меня ведь товар еще не собран. Поспешить надобно.
— Ну коль так, — развел руками Константин, — держать не стану. — И он с наивной улыбкой на лице похвастался: — Вишь, я как умно поступил. Как чуял, что ты уехать собрался. Взял да и заказал себе у своих умельцев такую же птаху. И подивись, как они ее смастерили — будто близнята получились.
С этими словами он сдернул со стола вторую тряпицу, под которой обнаружился… еще один кречет.
Привставший с лавки купец тут же снова без сил повалился обратно. Ноги его не держали. Пот ручьями стекал по серым щекам Ибн аль-Рашида, но араб ничего не замечал, впившись взглядом во вторую пластинку.
— А я… человеку тому… для пары… — заблеял он первое, что пришло на ум, и, умоляюще уставившись на князя, попросил: — Продай, а?
— Так оно, поди, с десяток гривен стоит, не менее, — протянул Константин.
В ответ араб утвердительно кивнул.
— Возьму, — промычал он.
— Да что десяток. По весу ежели, так оно и на все двадцать потянет, ежели не на тридцать — все ж таки злато, — продолжал колебаться Константин.
Купец молча сглотнул слюну и опять утвердительно кивнул.
— Опять же работа кака знатна. Да и где я теперь такую вдругорядь найду — ты же уезжаешь. Не-э, ежели токмо за полста гривенок, потому как очень уж ты мне полюбился, — решился наконец князь. — Но только новгородских.
«Чтоб тебя иблис[144] забрал с твоей любовью!» — мысленно пожелал Ибн аль-Рашид, но вслух покорно ответил:
— Но токмо полсотни — боле не дам.
— Эх, знай мою доброту, — отчаянно махнул рукой Константин. — Давай неси скорее свои гривны, пока я не передумал. Уж больно она баская.
— Мигом обернусь, — пообещал араб, тут же срываясь с места.
Обернулся он и впрямь быстро.
— Считать будешь? — поинтересовался Ибн аль-Рашид, протягивая князю увесистый десятикилограммовый мешок с гривнами.
— Я тебе верю, — заявил тот и пожаловался: — Я вообще очень доверчивый, чрез то и страдаю безмерно.
«Десять иблисов, — мысленно поправился купец. — И еще десять на твою доброту и доверчивость. Если будет меньше — не унесут».
Его обуревали два чувства. С одной стороны, он ликовал, что все-таки вернул себе пайцзу и приобрел еще одну, хотя эту придется, пожалуй, переплавить, иначе как бы не приключилось худа. С другой — лишился полусотни новгородских гривен, на которые он мог бы купить столько товару, что ой-ой-ой. Если же подсчитать барыш, который он получил бы, продав этот товар, то и вовсе ужас! Хотя безголовые в купцах не ходят, а утерю пайцзы ему навряд ли простили бы… Ох, если бы не…
Купец хмуро посмотрел на князя и упавшим голосом повторил:
— Сбираться надобно. Пойду я, пожалуй.
— Ну ясное дело, иди, — развел руками Константин, но когда аль-Рашид облегченно поднялся с лавки, на столе перед ним гордо красовался все тот же кречет.
Купец икнул и стал медленно сползать вниз. В глазах стоял туман, внутри все дрожало. Он осторожно протянул руку к столу, коснулся золотой птицы, но его трясущуюся руку тут же накрыла тяжелая длань князя.
— Эта будет стоить сто гривен, — коротко предупредил он и осведомился: — Брать будешь или так поговорим?
— О чем? — хрипло выдавил араб, обреченно глядя на сидящую перед ним огромную кошку.
Да-да, именно кошку, которая с самого полудня играется с ним, мудрым Ибн аль-Рашидом, как с мышью. И то, что она сейчас ласково мурлычет, вовсе ничего не значит. В смысле — ничего хорошего. Как только она проголодается, она его все равно съест, и уйти из ее лап не получится — все уловки мышки она знает наперед.
— О чем, коли тебе и так все ведомо? — вздохнул он.
