Первых парламентеров Константин, уже успев частично разобраться в ситуации, направил в Пронск на второй день осады. Условия выставил щадящие. Если горожане открывают ворота, то никаких репрессий он учинять не собирается, тем более что к тому времени главный бунтовщик ему уже был известен. Что же касается малолетнего княжича, так это чистой воды навет Гремислава. Не нужен ему в Рязани малолетний Ляксандра. Да и сами рассудите — хлопот с дитем полон рот, а случись худое, все равно подумают на него. Куда проще, чтобы растили его как и прежде, в Пронске.
Единственное, на чем князь по-прежнему неукоснительно настаивал, — принятие всем городом присяги на верность ему, Константину. Также горожане должны были поклясться, что впредь поднимать бунт никогда не станут, а по всем спорным вопросам, которые будут возникать, поначалу станут присылать к нему в Рязань делегацию из самых уважаемых и почтенных людей города. Разумеется, при этом и сам князь возлагал на себя добровольное обязательство никакого вреда посланцам в случае неудачного завершения переговоров не чинить и возвращению делегатов в Пронск не препятствовать.
Дружинников для сопровождения послов Константин постарался отобрать преимущественно из прончан — к примеру, того же Юрко Золото, а также тех, кто был на суде и в точности знал, что Гремислав ныне давно никакой не боярин, не дружинник и вообще на службе князя не состоит. Когда князь предварительно растолковал Юрко причины, по которым поднялись на мятеж его земляки, то тот поначалу даже не поверил, но затем, обозвав их всех пирожками без никто, пообещал вразумить кое-кого по-свойски, что они не правы.
Что такое «по-свойски», а главное, какой смысл вкладывает в это сам Золото, Константин, конечно, не знал, но догадывался — уж очень энергично сжимались и разжимались пудовые кулачищи парня. Пришлось взять с Юрко роту, что он никого не ударит, ни с кем в драку не ввяжется, а также объяснить, что он хоть и не посол, но сопровождающее их лицо, а потому представляет самого князя. Ну какое может быть кулачное толковище?
Юрко осознал и обещал.
Правда, вернувшись, он заявил князю, что во второй раз ехать туда отказывается и теперь появится в Пронске только после того, как князь снимет с него роту, поскольку некоторые иных языков, помимо доброго кулака, вовсе не разумеют, а по-свойски ему с ними говорить запрещено.
Пришлось оставить в лагере.
Впрочем, для должного пропагандистского эффекта хватило и первого посольства, а также их подробных рассказов о вине Гремислава и о суде над ним. К этому времени ядовитый воинственный угар, отравивший горячие головы прончан, медленно, но верно рассеивался, горожане начинали изумленно оглядываться по сторонам и понимать, что они натворили. А получалось у них, что они, как последние дурни, поверили убийце и насильнику. Ныне же исходя из требований князя получалось, что, оказывается, и малолетнего двухгодовалого Александра Изяславича он не только соглашается оставить, но и сам не горит желанием забирать его в Рязань.
На этом фоне требование Константина о присяге на верность и вручении княжичу града лишь в держание как-то уже и перестало задевать их гордость. Да и то взять — ныне он совсем дите, а значит, все равно вместо него станут править бояре. И какая разница, будут ли они местные или из Рязани? Если уж так разбираться, то с чужаками-то куда проще — не так драть будут, потому как побоятся. То есть и тут выходило хорошо.
А из-за чего ж тогда весь сыр-бор?!
Сомнения, правда, у них оставались. Уж больно мягко стелет князь. Как бы на этой перине жестко спать не пришлось. Все ж таки что ни говори, а бунт есть бунт. Кто-то все равно должен отвечать, так вот как бы Константин Владимирович не сменил милость на гнев, после того как войдет в город.
Однако рязанский князь в присутствии многих видоков из пронского посольства, прибывшего с ответным визитом в его стан, еще раз повторил все свои слова: и про безнаказанное отпущение всех прошлых грехов, и что не станет искать виновных, благо, что самый главный, который сбил всех с толку, давно известен — Гремислав.
А что касаемо убытков, то и тут возьмет он с града по-божески. Ничего ему не надо, только людишек в помощь на земляные работы, да харч войску, да еще добрых мастеровых, дабы они подсобили поставить на Хупте, чуть выше ее впадения в Ранову, новый град, который предназначен для вящего бережения пронских жителей от половецких набегов. На том он и икону целовал, и на мече поклялся. Получалось, есть надежда, что если он порушит свою клятву, то либо Перун-громовержец, либо Илья-пророк, но кто-то из них Константина непременно приложит так, что мало не покажется.
Торжественный въезд в город князя и его дружины порешили учинить завтра, чтоб все как положено, чин чином, с попами, хоругвями и иконами, дабы в грязь лицом не ударить. На том и разъехались — прончане в свой град, встречу готовить, а Константин с отцом Николаем завалились пораньше спать — завтрашний день обещал быть напряженным, а посему нужно было хорошенечко отдохнуть.
