«Сейчас я их отправлю, а сам с чем останусь? — мелькнула опасливая мыслишка с еще более тревожным и неприятным продолжением: — А если не будить? Оно ж минут через пяток, ну самое позднее через полчасика исчезнет само. Не будет же оно бесконечно крутиться целый день на глазах у всех — вот никто и не узнает. С другой стороны, отца Николая можно было бы и отправить. Без него хоть и будут проблемы, но разрешимые… Впрочем, и Славку тоже. Конечно, без такого специалиста в военном деле мне придется ой-ой-ой как несладко, но… А вот без Миньки совсем швах. Без его идей по перевооружению придется худо. И вообще, что я в одиночку сделаю? Тут же работы непочатый край! Я ж разорвусь на части и все равно ничего не успею. Ведь не ради самого себя их оставляю, ради всей Руси. Три жизни на одной чаше весов против сотен тысяч на другой — все логично».
Казалось, решение принято, можно помахать пушистой спирали рукой и идти спокойно досыпать, но что-то продолжало держать Костю у полога палатки. К чувству, что он все решил логично и правильно, как к бочке с медом, примешивалась простая и ясная мысль, черная будто деготь, что он все равно поступает несправедливо по отношению к своим друзьям, и настолько, что впоследствии не сможет даже посмотреть им в глаза.
— А ты гад, оказывается… — задумчиво протянул он, обращаясь к самому себе, и почему-то вспомнил чеканную строку в одном из стихотворений любимого им Евтушенко: «Он, веря в великую цель, не считал, что средства должны быть достойны величия цели».
Правда, адресовались они не Косте, а Сталину, но только теперь получалось, что они с усатым гением всех времен и народов оказались на одной доске. Ведь если он сейчас не разбудит своих друзей, не отправит их назад, то уподобится Иосифу Виссарионовичу в самом худшем, что только имелось в его характере.
— Ну уж дудки, — фыркнул он и оптимистично заявил сам себе: «И без них справлюсь. Можно подумать, что на них свет клином сошелся. Вон сколько народу на Рязанщине — и умных, и талантливых, и башковитых, — только идеи им вовремя подкидывай. Того же Сергия взять. И, кстати, кто знает — если я им все расскажу, глядишь, сами последуют моему примеру, а коль сами — то совсем другое дело. Это можно. Об обстановке напомню тревожной, распишу, какие они незаменимые, — должна же в них совесть проснуться, патриотизм взыграть, черт подери!» — И он, откинув полог, весело заорал в темноту: — Рота, подъем! Учения закончились, пора по домам!
Почти сразу же он увидел, как из полутьмы к нему двинулись три неясные фигуры. Что-то было не так в том, как быстро они проснулись и молча, не задавая вполне естественных в такой ситуации вопросов по случаю столь раннего подъема, виновато прошмыгнули на выход.
— Ребята, а у меня новость, — громко заявил Константин, продолжая недоумевать по поводу странного поведения своих спутников. — Сейчас я вам кое-что покажу. Но для начала повернитесь-ка дружненько вон к той тропинке и пошли за мной.
— Заметил все-таки, — буркнул еле слышно себе под нос Славка, на что Минька тут же откликнулся шепотом:
— Он же не слепой.
Далее они спускались молча, причем расстояние от Константина, идущего первым, до Славки, идущего вторым, увеличивалось с каждым шагом, и к тому времени, как их князь почти сошел на берег, его спутники оставались еще на середине спуска.
— Ну что, твердо решили? — обернувшись к бредущим за ним Минькой и отцом Николаем, строго спросил Вячеслав. — Не передумали, орлы?
— Сам не передумай, — сердито огрызнулся Минька, а священник благодушно добавил:
— Коли на сердце легко от принятого решения, стало быть, оно верное, и менять его негоже.
Окончательно спустившийся почти к самой воде Константин, находясь уже в двух шагах от клубящегося веретена, простер к нему руку и торжественно произнес, обернувшись к остальным:
— Вот то, в чем мы сюда приехали. Эта карета прибыла за нами. Дождались вы наконец, ребята.
Поначалу он хотел обратиться к ним с краткой речью относительно того, что хоть эксперимент и закончился, но остается Русь, которая сейчас как никогда нуждается в их помощи, в том, чтобы кто-то попытался ее объединить. Именно поэтому лично он остается, а что касается их, то каждый должен решить этот вопрос сам, и пусть им подскажет совесть.
Однако, дойдя до середины тропинки, Константин опустил слова насчет совести, придя к выводу, что никакого морального давления оказывать не будет. Сами пусть решают, без подталкивания.
А еще чуть погодя ему неожиданно вспомнилось зареванное мальчишеское лицо Миньки в момент их первой встречи и его исполосованная плеткой, вся в красно-багровых рубцах спина. Всплыл в памяти затравленно-отчаянный взгляд Славки, окруженного его дружинниками и желающего лишь подороже продать свою шкуру; измученно-страдальческие глаза отца Николая, жаждущего понять, что с ним стряслось и почему господь ниспослал ему столь тяжкое, а главное — непонятное испытание. А гвозди, вбитые в ладони, а побои в порубе у Глеба, а Хлад?..
