— Об этом я уже думал, — кивнул Константин. — Даже собирался заняться, только все руки никак не доходили.
— Теперь это для тебя задача номер раз, — твердо произнес Вячеслав. — Посему бросай все и займись ими. — И он тут же сменил тему: — Кстати, насчет того, чтобы завалить мешающих запланированному тобой единству князей. Пока один — ноль не в твою пользу. Ингварь-то утек. Какого хрена ты его отпустил? Ведь, как я понимаю, на твои жутко льготные условия он не пошел?
— Не пошел, — вздохнул Константин. — Только это были не льготные условия. Для него они прозвучали унижением. Надо было бы сформулировать их как-то иначе, поделикатнее, а у меня не вышло.
— Подлаживаться к побежденному? — насмешливо фыркнул Славка. — Гуманист ты, Костя, а я тебе так скажу: быть святым — для князя непозволительная роскошь. К тому же ты дал промашку. Ты его интеллектуально уговаривал, а надо было физически. Ну а если уж и в этом случае получил бы отказ, то… — И воевода решительно отрубил: — Брать его и в поруб. Или… в отруб. Легким движением топора голова отделяется… отделяется голова… и опасный князь превращается в безопасного покой…
— Да иди ты! — возмутился Константин. — Я же слово дал, что отпущу его!
— Не надо было давать. Сам виноват, — всплеснул руками Вячеслав.
— Но я же рассчитывал договориться.
— Хорошо. Тогда надо было сдержать слово и отпустить… до дружины. Но потом-то ты ничего ему не обещал? Значит, руки развязаны.
— Грех это, — влез в разговор подошедший к ним отец Николай. — Власть должна подавать людям пример: и гуманизма, и прощения, и человеколюбия.
— А еще порядка, дисциплины и законности, а также пример того, что надо не бояться пролить кровь по минимуму, чтобы погасить смуту в зародыше, — непримиримо отрезал Вячеслав. — Между прочим, наглядный пример, к чему приводят сопли руководства, у вас уже был перед глазами — сами ж видели, как всякие козлы страну развалили.
— Кровь… Я бы пролил, не побоялся, — медленно произнес Константин. — Но ты пойми, что, во-первых, в бою — навязав его войску Ингваря — я потерял бы не меньше нескольких десятков дружинников и пару-тройку сотен ополченцев.
— Лес рубят… — хладнокровно пожал плечами воевода.
— Люди — не щепки, — возразил священник.
— Подождите оба. Вначале дайте договорить мне, — перебил их Константин. — Да, потеря невелика, но только в людях. А вот мой моральный авторитет упал бы до нуля, и я бы уже никогда не отмылся.
— Я слыхал, что победителей не судят, — не согласился Вячеслав.
— Это с одной стороны. Но есть и другая сторона — родственная, — пояснил Константин.
— Загадками говоришь, княже, — нахмурился воевода.
— Слушай внимательно. Есть в Новгороде такой князь — Мстислав Мстиславич по прозвищу Удатный, что вроде бы означает то ли удалой, то ли удачливый, точно не скажу, но во всяком случае нечто лестное. Да и народ новгородский от него в восторге, а это говорит само за себя. Ребятки-то в недалеком будущем и Александра Невского сколько раз от себя выгоняли, а уж его отца Ярослава вообще раза три или четыре, а Мстислава чуть ли не на руках носят.
— Ну и что? — пожал плечами Вячеслав.
— А то, что этот князь — большой любитель справедливости, но только в том смысле, как он сам ее понимает. Кстати, это именно он посадил на Владимирский престол старшего Всеволодовича, который мой тезка. Он и битву на Липице организовал.
— Ну и что? — упрямо повторил воевода, но уже не столь уверенно.
— Да то, что Глеб, едва поймав меня, тут же отправил грамотки всем своим соседям, в том числе во Владимир, в Чернигов и в Новгород. Мол, не извольте беспокоиться, братоубийца изловлен, ныне уже закован в железа, и я ему не спущу, хоть он мне доводится трижды родным братом. Догадываешься, какого теперь мнения обо мне все соседи?
— Догадываюсь, — кивнул Вячеслав. — Они все считают тебя не очень хорошим человеком.
— Я не думаю, что они столь деликатны и изысканны, как ты. Скорее всего они отвели мне место где-то между Каином и Иудой.
— И уже ничего нельзя исправить? — сокрушенно покачал головой отец Николай.
— Надеюсь, что можно. Я ведь тоже первым делом, когда только-только сел в Рязани, принялся рассылать свои грамоты. Но доказательств у меня никаких, и юный князь, который жив, здоров и невредим — единственное, хотя тоже косвенное, что я далеко не такой зверь, каким размалевал меня братец Глеб. Теперь ты понимаешь, почему я отпустил Ингваря?
— Честно говоря, не совсем, — сознался Вячеслав. — Сам же говоришь, косвенное, а значит, слабенькое. Ну и хрен с ним совсем, с этим доказательством. И вообще, как говорила моя дорогая мамочка Клавдия Гавриловна, когда все чешется, то уже неважно, в каком месте сильнее.
— Да пойми ты, садовая голова! — взмолился Константин. — Как только Ингваря бы не стало, его место сразу занял бы наш великий поборник справедливости и заступник всех обездоленных и обиженных Мстислав Удатный. Тем более что его родная мать — дочка Глеба Ростиславовича Рязанского.
— А это еще кто?
— Мой дед, балда.
— Тем лучше! — возликовал Вячеслав. — Он за родню будет, а значит, за тебя. Ведь ты ему, получается, брат?
