Константин усмехнулся, не в первый раз подмечая за Хвощем такой незамысловатый прием. Все-таки боярин чуть-чуть, совсем немного, но трусил, опасаясь, что рязанский князь припомнит ему верную службу у Глеба. Потому он нет-нет да и вставлял словцо, вот как сейчас, но не о себе, а о ком-то из тех, кто тогда тоже находился в стане врагов Константина. Их защищать для боярской чести вроде как не зазорно, но, заступаясь за Стояна или за того же Коловрата, он одновременно лишний раз подстраховывал и себя.
Впрочем, пускай опасается. Если немного, то оно даже полезно. Главное, не давать повода, чтобы эти опасения усилились, — тогда человек и впрямь может призадуматься, как бы понадежнее обезопасить свою шкуру, а способы для этого могут быть разнообразные, в перечень которых входит и предательство, и измена. Но Константин таких поводов не давал, а потому был спокоен за Хвоща. Вот и сейчас он, не подавая виду, что давно раскусил смысл такого заступничества, лишь недовольно поморщился и резко возразил:
— Он тогда у Глеба службу ратную исполнял, так же как и ты посольскую, потому ни ему, ни тебе пенять не за что. А о том, кто в то лето и на чьей стороне был, ни ныне, ни впредь речи вести ни к чему. За совет же мудрый благодарствую. Теперь и сам вижу, что лучше него навряд ли кого найду. А в самом Новгород-Северском княжестве, думаю, Коловрат справится. — И князь закончил комплиментом в адрес немолодого боярина, стоящего перед ним: — Тебе, Хвощ, тяжелее всего придется. Потому я именно тебя туда и посылаю, ибо верю, коль ты лишь малое возможешь, иной и вовсе ничего не сумеет.
Хвощ еще больше напыжился от гордости:
— Благодарствую за веру. Не сумлевайся, княже, что токмо в моих силах — все сделаю.
Он склонился перед Константином в низком поклоне и степенно направился к выходу.
С прочими намеченными для отправки послами князь решил не спешить. Погода позволяла еще раз как следует все продумать — о чем говорить, что сулить, чем пригрозить. К тому же назавтра в княжеском тереме предполагался пир со всеми военачальниками и прочими видными мужами из спецназовцев Вячеслава, которые более других отличились при взятии Переяславля Рязанского, так что пусть веселятся от души, не думая о предстоящей поездке.
Увы, но получилось не очень весело. Были и шутки, и улыбки, и смех, но все какое-то натужное и неестественное. Складывалось такое впечатление, что все присутствующие чего-то ждали от Константина, вот только чего? Не помогли и песни Стожара, которого Вячеслав самолично извлек из поруба в княжьем тереме Переяславля. Гусляр, пожалуй, единственный из всех был по-настоящему весел, если не считать верховного воеводы Ратьши, самого Вячеслава, да еще княжеского тезки, гордого тем, что он командовал пускай половиной дружины, но тем не менее. Даже Эйнар выглядел непривычно хмурым. Впрочем, с ним Константин успел прояснить ситуацию еще на пиру, поинтересовавшись о причинах мрачного настроения.
— Когда все кончится, я тоже улыбнусь, — пообещал он. — Ныне же, сдается, все токмо начинается, вот я и не спешу радоваться.
С остальными вопрос оставался открытым, поэтому, едва дождавшись, когда наконец все станут разбредаться, Константин, оставив у себя Вячеслава, поинтересовался у него:
— Ты к народу ратному поближе меня, так что должен знать, в чем дело.
— Оно и неудивительно, — пожал плечами бывший спецназовец. — Народу как минимум подавай славу и почет.
— Ну слава у них всегда впереди на лихом коне скачет, — съязвил Константин.
— Балда ты, княже. Отечественную войну вспомни. Там намного хуже было, а все равно никто не вякал. Смекаешь?
— Нет, — недоуменно ответил Константин. — Ты к чему клонишь? НКВД ввести или Приказ тайных дел?
— Как говорил наш комбат в училище, вам что здесь, на блюдечке поднести, чтобы это тут на подносе было? — развеселился Славка. — Ну, княже, доведешь ты меня когда-нибудь до белого каления. Тут тебе не армия, копать надо глубже! Ты возьми мозги в руки и потереби их…
Константин молчал и терпеливо ожидал, пока друг не угомонится, устав черпать из своей сокровищницы с запасом армейских цитат. К тому же, как он подметил, чем большее их количество выдаст Славка, тем лучше. Это означало, что он не просто имеет ответ на поставленный вопрос, но и убежден в его правильности.
— А клоню я к необходимости организации вещественного, ясно и четко зримого всеми почета, удостоившись коего подавляющая часть забудет не только о земле с людьми, но и о гривнах тоже, — уже серьезным тоном заявил воевода и презрительно протянул: — Эх ты, историк фигов… Как говорила моя дорогая мамочка Клавдия Гавриловна, голый энтузиазм бывает только в бане, так что ордена вводить пора. Ну и медали тоже. Названия из прошлого возьми, то есть из будущего. «За отвагу» — обязательно. «Честь и слава» — это начальству, за умелое командование. Орден Мужества — общий. «Золотая стрела» — наиболее отличившемуся в бою лучнику-снайперу, который завалил неприятельского воеводу или князя, и так далее. Принцип понятен?
