– Особенно таких, которые живут совершенно не так, как ты сам? Нет, мой старый друг, не волнуйся. Я уже многие годы как отказался от надежды, что ты вступишь на Путь. Но после того как мы виделись с тобою в последний раз, я услышал одну историю, и если ты еще не слышал ее, то, может, она заинтересует тебя. Меня она заинтересовала, и я слышал ее вновь и вновь, всякий раз, как мы встречали других из нашего народа.
– Я слушаю.
– Все началось весной, два года назад. Один отряд нашего народа пересекал Пустыню северным маршрутом.
Сонливость Перрина тотчас как рукой сняло.
– Пустыню? Айильскую пустыню? Они пересекали Айильскую пустыню?
– Кое-какой люд заходит в Пустыню, и их не беспокоят, – сказал Илайас. – Менестрели. Торговцы, если они честны. Туата’ан постоянно ходят через Пустыню. Купцы из Кайриэна там бывали до истории с Древом и Айильской войны.
– Айил избегают нас, – с грустью отметил Райн, – хотя многие из нас пытались поговорить с ними. Они наблюдают за нами издали, но близко не подходят и не подпускают нас к себе. Временами меня охватывает беспокойство: вдруг им известна песня, хотя я и не считаю это правдоподобным. Знаете ли, у Айил мужчины не поют. Разве не странно? Со времени, как мальчик-Айил становится мужчиной, он не поет ничего, кроме боевой песни или погребальной над павшими. Мне доводилось слышать, как они поют над своими погибшими и над теми, кого они сразили в бою. Эта песня заставит рыдать и камни.
Ила, прислушивающаяся к разговору мужчин, согласно кивала над своим вязаньем.
Перрин, быстро поразмыслив, кое-что для себя решил. Он полагал, что Лудильщики все время должны чего-то опасаться, судя по всем этим разговорам о том, что лучший выход из опасного положения – убежать прочь, но ни один из тех, кто страшится опасности, даже и помыслить не мог бы о переходе через Айильскую пустыню. Из всего услышанного им раньше следовало, что ни один здравомыслящий человек не стал бы пытаться пересекать Пустыню.
– Если это какая-то история про песню, – начал было Илайас, но Райн покачал головой.
– Нет, мой старый друг, не о песне. Я не уверен, что вообще знаю, о чем она. – Он повернулся к Перрину. – Молодые Айил часто бродят по Запустению. Некоторые из молодых уходят в одиночку, отчего-то считая, что они призваны убить Темного. Большинство ходит небольшими группами. Охотиться на троллоков. – Райн сокрушенно покачал головой, и, когда он продолжил, голос его стал мрачен. – Два года назад отряд Странствующего народа, пересекавший Пустыню в сотне миль к югу от Запустения, наткнулся на одну из таких групп.
– Молодые женщины, – столь же скорбным голосом, как у мужа, вставила Ила. – Совсем юные девушки, почти девочки.
У Перрина вырвался вздох удивления, и Илайас криво улыбнулся ему.
– Айильские девушки не ведут хозяйство и не занимаются стряпней, если они того не хотят, парень. Вместо этого те, кто хочет стать воином, вступают в одно из своих воинских сообществ –
Перрин покачал головой. Илайас усмехнулся, глядя на его лицо.
Райн вновь вернулся к рассказу, отвращение и недоумение смешались в его голосе.
– Все молодые женщины, за исключением одной, были мертвы, и оставшаяся в живых умирала. Она ползла к фургонам. Ясно было: она знала, что они – Туата’ан. Ее отвращение превосходило боль, но у нее было послание столь для нее важное, что она должна была обязательно передать его кому-нибудь, пусть даже нам, прежде чем позволить себе умереть. Мужчины пошли посмотреть, не могут ли они помочь остальным, – по ее кровавому следу, но все девушки были мертвы, а вокруг них лежали убитые троллоки, в три раза превосходящие их числом.
Илайас сел прямо, едва не выронив трубку изо рта.
– На сотню миль в Пустыню? Быть не может!
– Вы ужасно много знаете о троллоках, Илайас, – сказал Перрин.
– Продолжай свою историю, – угрюмо сказал Илайас Райну.
