Где находился с 1912 по 1920 год, неизвестно. По некоторым сведениям, пребывал на излечении в Москве в лечебнице Снегирева, куда был вывезен отцом сразу после обряда бракосочетания. В сентябре 1920 года вернулся на Дон. Работал в сельском совете станицы Каргинской. Затем станичным статистиком. В феврале 1922-го направлен в Ростов на курсы продработников. По окончании получил назначение на должность станичного налогового инспектора в станицу Букановская. 31 августа 1922 года отстранен от должности по подозрению в финансовых махинациях. Направлен под следствие суда за преступления по должности. 7 сентября арестован. После обыска на квартире дело передано в областной отдел Госполитуправления».
«Дальнейшее известно, – подумал Витицкий. – Отпустили. Теперь надо выяснять, где сейчас этот писателишка».
Шолохова нашли в Москве. После освобождения он жил в Долгом переулке на Плющихе. Числился на бирже труда, периодически получая работу то грузчика на Ярославском вокзале, то каменщика булыжных мостовых. Побывал еще черт знает кем, а 19 сентября 23-го опубликовал в «Юношеской правде» фельетон «Испытание». Вскоре женился. Снял комнату в Георгиевском переулке. Пристроился в «Журнал крестьянской молодежи».
«Ну что же, удобно, – решил Витицкий, – человек в Москве, при семье, можно без лишней суеты пригласить на беседу, поговорить по душам. Но прежде необходимо еще раз встретиться с Ермаковым».
– Прочитали брошюру?
– Брошюру?
– Роман, спрашиваю, прочитали?
– Да.
– Понравилось?
– Очень.
– Вспомнили Голубинцева, я надеюсь…
– Вы плохо работаете, Витицкий.
– Что?!! Какого черта?
– Эпизод с Голубинцевым, Усть-Хопёрское восстание, да и вообще вся первая половина романа не имеют ко мне никакого отношения. Там описана судьба моего близнеца. Его так и звали: Абрам Ермаков.
– Близнеца?!
– Вот именно. Вы не знали, что у меня есть близнец?
Витицкий почувствовал стыд за своих коллег. В деле Харлампия нет ни слова про брата-близнеца. Теперь, когда операция обрастала подробностями и деталями, это было даже лучше. Но в принципе, конечно, безобразие и разгильдяйство.
Прежде всего следовало установить судьбу Абрама. Харлампий активно сотрудничал, но что толку. Наверняка о судьбе брата он не знал. «Общались мы мало, росли в разных семьях, – пояснял Харлампий, пускаясь в длинный пересказ их удивительной истории. – Думаю, с белыми ушел, а может, убили…»
Вопрос… Пора было брать Шолохова.
Трудно, написав к семнадцати годам великий роман, работать грузчиком и счетоводом. Еще труднее маскироваться под начинающего фельетониста. После «Тихого Дона» – писать диалог трех пуговиц, одна из которых принадлежит комсомольцу-рабфаковцу, – действительно, испытание!
Михаилу Александровичу плохо жилось в Москве. Литературная богема, среди которой волей-неволей приходилось вращаться, раздражала. Желторотые юнцы, не знающие жизни. Иногда он даже завидовал их наивности. Вечеринки и пирушки, столь распространенные в молодежной писательской среде, забавляли, но мешали сосредоточиться на главном. Как легализовать труд всей его жизни – роман, над которым он работал, кажется, целую вечность, и текст которого изъяло ГПУ ранней осенью 22-го.
Как выковать карьеру писателя в советской России, если твоя книга антисоветский пасквиль, а рукопись арестована охранкой? Это непросто. Во всяком случае, у Михаила Александровича получалось плохо. Сколько сил ушло, чтобы устроиться хотя бы в этот гадюшник – «Журнал крестьянской молодежи». Нет, Москва определенно не нравилась писателю.
Он уже решил возвращаться на Дон, так сказать, к родным купелям, засесть за какие-нибудь политкорректные бытовые рассказы, когда в дверь постучали.
– Открывайте, Шолохов, мы знаем, что вы дома.
«Ну вот, – подумал Шолохов, – а может быть, так и лучше».
Витицкий был сама любезность:
– Здравствуйте, Михаил Александрович. Расскажите мне, пожалуйста, откуда взялся небезызвестный вам роман «Тихий Дон».
Шолохов задумался. Он считал варианты. Этот в вундеркинда не поверит, решил писатель. Тем более не поверит во все остальное.
– Я украл, – дрожащим голосом произнес он. – Весной 1920 года. Вытащил из полевой сумки умирающего от тифа белого офицера.
– Где именно это произошло?
– Хутор Незамайновский, монастырский госпиталь.
– А по нашим сведениям, весной 1920 года вы находились в Москве в лечебнице Снегирева.
Шолохов испугался.
– Это ошибка. Я уже был выписан и вернулся на Дон. Работал санитаром в означенном госпитале.
– Допустим. Можете назвать имя офицера?
– Конечно. В общем-то, это не офицер, а секретарь войскового круга, известный донской писатель Федор Дмитриевич Крюков.
– Ах вот оно что!.. – Витицкий заинтересовался: это начинало походить на правду. – Где же оригиналы рукописи? У вас не нашли.
– В течение двух лет я внес некоторые изменения в сюжет и дописал концовку, после чего оригинал сжег.
– Молодец! – Витицкий встал и возбужденно прошелся по кабинету. – И о чем же роман?
